Из множества лиц, окружавших его в Раменском, выделилось одно: долговязый Никиткин из второго взвода. Своей ребяческой задиристостью он напоминал петушка. «Вот так, Никиткин, все на деле-то, — подумал с горечью. — А сколько их еще останется здесь — Никиткиных и Лагиных…»

— Протереть оружие и патроны! Жомов — караульных! — приказал он, отсекая от себя невеселые мысли.

— Погоди, старшой, мы спали, покараулим, пусть ребята отдохнут, — возразил Цыган, доставая из вещмешка хлеб и сахар. — В полуторке по дороге нашли. Махорки только не было. Леха, давай что у тебя.

Количество продуктов удвоилось. Семен Карпов добавил к ним, кроме хлеба и сахара, банку американской свиной тушенки.

Чувство признательности к Цыгану побуждало Вышегора сказать какие-нибудь теплые слова, но он промолчал: здесь каждый давал людям, что мог, что нес в себе, а если не давал, значит, и ничего не имел.

Ожидая возвращения разведчиков, Вышегор поднялся к Цыгану. Свернули по цигарке.

— А где Лобов?

Цыган тихо свистнул — из-за кустов вынырнул Лобов. В быстром цепком взгляде молчаливый вопрос.

— Как у тебя там?

— А ничего. Закурить бы…

Вышегор достал кисет — махорки оставалось немного. Лобов закурил, улыбнулся и бесшумно исчез в зарослях.

— Быстер, — прогудел Цыган, — кадровый… Спать вот только любит — прикладом не подымешь… Откуда сам, старшой?

— Московский.

— А работал?

— Профессия у меня не частая: карты делал, штабные. На них каждый овраг обозначен. Теперь бы такую…

— Сапожник всегда без сапог. Я вот плотничал, домов настроил на батальон, а жил как бродяга. Сперва все было, как у людей, — дом и семья. Сын в половодье утонул, баба умерла. Одному тошно стало — запил, бросил все и ушел с бригадой. Где строил, там и жил… Никак ребята идут.

Возвратилась одна группа. Вторая задерживалась, но, наконец, появилась и она. Филатов шел последним.

— Мы, товарищ старшина, — ответил за Филатова Шуриков, — наших полковых разведчиков встретили, с лейтенантом.

— Далеко?

— Километр, наверное, будет.

— Что делают?

— Да ничего, ночи ждут. А дальше мы не пошли: лейтенант там все разведал.

— Почему задержались?

— Филатов не хотел… — замялся Шуриков. — С лейтенантом, говорит, лучше… Лейтенант его не взял, а мне велел доложить…

На вид Шурикову и восемнадцати не дашь: круглое лицо усеяно веснушками, над губой и на подбородке пушок.

— Ты из какой роты?

— Из первой, товарищ старшина, у старшего лейтенанта Босых. Убили, говорят, его.

— Будешь командиром второго отделения.

— А Филатов?..

— Придем к своим — под суд…

Филатов стоял, опустив голову и нервно перебирая пальцами.

— На, поешь… — Шуриков протянул ему порцию хлеба, сахара и тушенки.

Филатов всхлипнул, закрыл лицо руками. Вышегор где-то уже видел эти руки. Кажется, он шел в штаб, а Филатов стоял дневальным у палаток первой роты и так же вот перебирал пальцами. Руки бывают красноречивее слов. Парень и тогда не был уверен в себе, а здесь и постарше его люди нередко теряли над собой контроль.

— Шуриков, принять отделение!

— Есть, товарищ старшина.

— А ты — со мной, не отходить ни на шаг!

Губы у Филатова слабо дрогнули.

— Бери, ешь, — повторил Шуриков.

Вышегор прошел по лагерю. Бойцы спали — сна им не хватало больше, чем пищи. Старшина опустился на траву, лег. «Спать…» — мелькнула последняя мысль.

Потом он почувствовал во всем теле свинцовую тяжесть. Он собрался с силами и сбросил ее — стало наполовину легче. Он еще напрягся и — открыл глаза: Семен Карпов тряс его за плечо. Часы показывали за полдень.

— Машины разгуделись, Федорыч, посмотреть бы надо.

Вышегор кивнул соглашаясь. Сон все-таки освежил его.

— Поднимай людей.

— Насчет табачку — как, старшина? — спросил Лобов.

Вышегор высыпал последнюю махорку:

— Пойдешь со мной. Дай курнуть. Смотри тут, Семен.

Они поднялись вверх по склону.

— Ну, не отставай.

С бугра поля они оглядели степь. Километрах в четырех от них светлели окраинные хуторские хаты. Полоска серой дороги скрывалась в низине, у горизонта снова выползала в степь. Там беззвучной игрушкой полз мотоцикл.

— Батарея…

Приглядевшись, Вышегор различил в кустарнике замаскированные орудия. Нужен был острый взгляд Лобова, чтобы заметить их. А вот и машины — одна, две… пять.

Лобов первый увидел красноармейцев. Они бежали к оврагу. Грузовики скрылись из вида и неожиданно выросли совсем близко — не далее километра отсюда. Два остановились, озлобленно затрещал пулемет. Передние продолжали двигаться параллельно оврагу, потом головной развернулся, тяжело взревел мотор.

Машины шли сюда.