— Твоя мама придёт за тобой, Джульетта, — успокаивающе говорил Сойер в трубку телефона, которая внезапно показалась мне до смешного маленькой в его больших руках. — Она спасет тебя от плохих людей, которые забрали тебя. Я обещаю.

Он протянул мне телефон, не слушая её ответа. Я выхватила его у него, в спешке прижимая к уху, отчаянно желая услышать ее голос.

— Джулс?

— Мама! — закричала она.

— О, малышка. — Мое сердце сжималось до такой степени, что я была уверена, что оно раздавится под тяжестью в моей груди. Я не могла этого вынести. Это было слишком. Очень больно.

— Ты в порядке? — воскликнула я, подавляя всхлип. — Тебе сделали больно?

— Мамочка, я хочу к тебе! — причитала она. — Мамочка, пожалуйста, забери меня!

— Я иду, Джульетта. Я прямо сейчас на пути к тебе. Хорошо? Продержись еще немного. Я очень скоро приду.

— Мама…

Ее крик резко оборвался, и я услышала, как она закричала во всю глотку, звучало это так, словно её удерживают. Я кричала в трубку так, словно могла призвать её, словно я могла заставить их отдать ее мне сию же секунду. Сойер положил руку мне на бедро, сжимая, напоминая мне, где мы находимся, в то время как Кейдж наклонился вперед и сказал водителю продолжать движение. Кейдж передал деньги вперед и быстро объяснил ситуацию, не выдавая лишнего.

— Она чудесный ребенок, Каро, — ровный голос Аттикуса прервал мою истерику. — И так похожа на тебя.

Я сморгнула крупные слезы и поняла, что и Кейдж, и Сойер держали меня. Мой ужас и тяжелые эмоции меньше чем за секунду превратились в холодную жестокость.

— Если ты причинишь вред моей дочери, Аттикус, я клянусь тебе, что полиция даже не сможет опознать твое тело. Я уничтожу тебя. Я порежу тебя на мелкие куски и скормлю птицам. Ты гребаный психопат. Я…

— Ты начинаешь меня раздражать, Валеро. У меня нет времени выслушивать твои пустые угрозы. Пахан хочет тебя видеть. Навести их в Центре содержания под стражей. Войди под своим настоящим именем.

Все замерло как по щелчку. Мое сердце. Мое дыхание. Целый огромный мир. Надежда была опасной, отвлекающей вещью.

— Тогда ты вернешь мне мою дочь?

Я слышала его самодовольную улыбку по телефону, когда он говорил, и мне потребовалось все силы, чтобы не выбросить его в окно и не смотреть, как его раздавит поток машин.

— Мы посмотрим, что скажет на это Пахан.

— Я буду смотреть, как ты умираешь, Аттикус. И я буду наслаждаться этим.

— Я думал, ты сама собираешься убить меня? — он рассмеялся. — А теперь ты хочешь просто смотреть. Это разочаровывает. — Его низкий смешок заставил мои пальцы на ногах скрючиться от отвращения. — Я с таким нетерпением ждал возможности испытать тебя. Знаешь, я никогда не понимал, из-за чего все так без ума от тебя. Ты всегда была для меня отчаянием белой швали. У меня такое чувство, что мое мнение все равно бы не изменилось.

Его слова не должны оскорблять меня. Он был не в своем уме, черт возьми. И его мнение никогда раньше не имело для меня значения. Но сегодня они нанесли глубокий удар. Они скрутили меня изнутри и заставили задаться вопросом, был ли он прав, поинтересоваться, видел ли Сойер новизну во мне. И если он еще не увидел, то как скоро увидит.

Я никогда раньше не считала себя белым мусором или человеком на грани отчаяния. Но я родом из подобных мест. Моя домашняя жизнь не была гламурной, и чаще всего я работала на братву, просто чтобы иметь достаточно денег, чтобы поддерживать электричество или еду в холодильнике. Такой ли меня видел Сойер? Была ли я той, кого нужно было спасать? Кого нужно защищать?

Теперь это не имело значения. То, что было у нас с Сойером, когда мы были моложе, было настоящим, глубоким, честным. Но обвинения Аттикуса все равно прожигали меня насквозь.

Мой голос был тихим, острым, как лезвие, горячим от огня.

— А я всегда считала тебя просто выродком шлюхи.

Его терпение лопнуло.

— Часы посещений заканчиваются в пять. У тебя ещё есть время.

— Центре не разрешают личные визиты. — Я знала это еще до того, как Сойер попал в тюрьму. Это был жалкий отрезок времени.

Последовала пауза, как будто я застала его врасплох.

— Для тебя сделают исключение.

Телефон отключился, и я рухнула на колючее сиденье такси. Я бросила телефон на колени Сойера и закрыла лицо руками.

Сойер, не колеблясь, обнял меня и притянул в свои крепкие объятия. Он позволил мне плакать у него на груди, пропитав его куртку слезами и соплями. Однако он не сказал ни слова. Остаток пути мы молчали.

Хотя я подозревала, что он молчал, потому что мы и так слишком много наговорили в присутствии водителя. Этот город кишел шпионами. Между политиками, правительственными учреждениями и всеми различными криминальными семьями здесь ничего не оставалось незамеченным.

Наше с Фрэнки возвращение в этот город после стольких лет не могло не вызвать ажиотажа. Когда я ушла пять лет назад, я не только оставила Сойера, я оставила позади врагов и тех немногих союзников, которые должны были расценить мой побег как предательство. Не говоря уже о ФБР.

Требования Аттикуса шипели у меня в груди. Войти в центр под своим настоящим именем.

С таким же успехом я могла бы транслировать свое прибытие через громкоговорители по всему городу. Одно и тоже.

Кейдж провел значительное количество времени с водителем такси после того, как мы добрались до старого дома Сойера. Я видела обмен большой пачкой наличных и знала, что он пытался заплатить парню за его молчание. Может быть это сработало бы. Но ещё это могло иметь неприятные последствия для нас.