Сохраняя маску безразличия на лице, я посмотрела на Сойера, который сидел слева от меня.

— Ты оставил свою старую квартиру?

Он пожал плечами, глядя в окно, но не назвал мне причины.

— У Гаса тоже есть квартира здесь.

Гас был в другом такси с Фрэнки, поэтому я зафиксировала эту информацию и решила спросить его об этом позже. Я сидела, зажатая между Кейджем и Сойером в нашем такси, задаваясь вопросом, будет ли так все время, пока мы будем в городе. Не то чтобы я возражала против дополнительной защиты. Я просто не думала, что это будет иметь значение. В конце концов, Кейджа и Сойера было недостаточно, чтобы спасти меня от Пахана.

Это была реальность, которую я приняла еще до того, как ступила на борт самолета.

Телефон Сойера зазвонил, издав пронзительный звук, который можно было услышать сквозь радио водителя и шумное утреннее движение в час пик снаружи. Он вытащил его и сразу же ответил.

Усталость поползла вверх по моему позвоночнику с сокрушительной силой. Это натянуло мои мышцы и кости, отчего мое тело ощущалось слишком тяжелым, чтобы держаться прямо. Мне хотелось откинуться на спинку сиденья и закрыть глаза, просто чтобы снова обрести равновесие.

Но все тело Сойера напряглось от этого звонка, его мышцы закаменели, а аура расширилась, пробиваясь сквозь машину и выходя в город, создавая широкую сеть защиты и настороженности. Я была поглощена его энергией, раздавлена силой его острого осознания.

— Где она?

Я поняла, что это был Аттикус. Я изо всех сил пыталась дышать сквозь ярость, которая на вкус была как зола в моем пересохшем рту.

— Этого не произойдёт, — сказал Сойер по телефону. — Тебе, чёрт возьми, придётся сначала меня убить. — Он слушал с минуту, и я тоже напряглась, чтобы расслышать.

Кейдж вторгся в мое пространство, наклонился ко мне, полностью вытеснив меня с моего места на сиденье. Если похищение моей дочери не убило меня, то это должны были сделать эти два мачо. Я подавила желание толкнуть Кейджа локтем и сказать ему, чтобы он отступил.

— Иди к чёрту, мудак, — прорычал Сойер, назвав Аттикуса мудаком по-русски. Он послушал еще немного. Его свободная рука на колене сжалась в кулак до тех пор, пока костяшки пальцев не побелели. Я ошеломленно уставилась на это, чувствуя, как в моей груди зарождается растущее желание успокоить его.

Я положила свою руку поверх его руки, нежно сжимая, пока он не вспомнил, что я с ним, пока он не понял, что он не один.

— Она никогда на это не согласится, — сказал он тихим голосом.

При упоминании обо мне я повернула голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Он моргнул, и я увидела страх и разочарование внутри его смелых, открытых и грубых глаз. Это заставило меня доверять ему чуть больше.

— Тогда позволь Каро поговорить с ней. После этого я тебе отвечу. — Последовала короткая пауза, во время которой Аттикус явно пытался возразить. — Сейчас же, мать твою, или я сам тебя найду. — Я услышала эхо смеха на другом конце провода.

Аттикус не изменился за все эти годы. Ни капельки.

— С помощью ирландцев, как и семь лет назад, так и сейчас, — сказал Сойер в трубку. — Они на пирсе. Вот как я найду тебя. И тогда ты узнаешь, что не можешь убежать достаточно далеко или спрятаться достаточно глубоко. Дай чертов телефон моей дочери, прежде чем я прикончу тебя.

Сойер ждал, его челюсть тикала от нетерпения, пока что-то не изменилось на другой стороне.

— Джульетта? — он вздохнул, и волна облегчения со свистом вырвалась из него.

Мое сердце подпрыгнуло к горлу, и я потянулась к телефону. Кейдж схватил меня за руку, прежде чем я смогла оторвать ее от уха Сойера.

— Позволь парню поговорить со своей дочерью, — пророкотал Кейдж мне на ухо.

Я положила трясущиеся руки обратно на колени и прикусила язык. Кейдж был прав. Я ненавидела, что не я была первой, кто заговорил с ней, но я должна была дать Сойеру этот момент. Я была ему многим обязана.

— Привет, Джульетта. Я друг твоей мамы, — сказал он дрожащим голосом и мрачным покровительственным тоном. Я порылась в своей памяти в поисках случая, когда я видела, как Сойер разговаривал или хотя бы взаимодействовал с ребенком. Но ничего не нашла. Я никогда раньше даже не видела его рядом с ребенком. Вероятно, это было настолько далеко от его зоны комфорта, насколько было возможно, и все же он справился с этим с нежностью и вниманием, от которых у меня заболела грудь.

— Я дам тебе поговорить с твоей мамой, милая, но сначала ты можешь сказать мне, не ранена ли ты? — тихо сказал Сейер в трубку.

На глаза навернулись горячие слёзы от тона его голоса. Такая нежность и мягкость, которых я никогда раньше не слышала. Я знала Сойера большую часть своей жизни. До того, как я сбежала, я была той, кого он любил больше всего на свете. И он никогда не говорил со мной таким голосом.

Этот тон предназначался для его дочери. В нем просыпался отцовский инстинкт. Возможно, он не знал, как лучше с ней говорить, чтобы заставить ее ответить, но он делал всё чертовски правильно. И образа того, как это происходило, пока мою дочь удерживали против ее воли, было почти достаточно, чтобы сломить меня.