Шрифт:
Он потому и был хмурым, что знал: никто не бросится со всех ног выполнять его команду.
Наш Квазимодо и Квазимодо - парижский звонарь отличались друг от друга как день и ночь: во-первых, у нашего не было горба - он был статен, как кипарис; во-вторых, он был красив лицом и к тому же в свои пятьдесят с лишним лет черноволос и не имел ни единой сединки. Его волосы были жесткими и блестящими, и если бы не короткaя армейскaя стрижкa, то ему позавидовали бы многие дамы.
На него было приятно смотреть, пока он молчал, но вот когда он, ухмыляясь, начинал говорить...
Стоило вам, к примеру, зайти в его кабинет с какой-нибудь просьбой, как у него на лице сразу же появлялась ухмылка, от которой вас начинало слегка потряхивать от злости... Я помню, когда пришел устраиваться на летную работу в гражданскую авиацию, отлетав перед этим срочную службу радистом на бомбардировщике, то когда вошел в его кабинет и объяснил ему - кто я и зачем пришел, он неожиданно предложил мне пройти к окну.
– Посмотри туда, - сказал он.
Я подошел. Посмотрел. Увидел самолеты. Потом посмотрел на него.
– У нас бомбардировщиков нет, - ухмыляясь, сказал он, явно довольный своим остроумием.
– А я это знал, - ответил я, имея в виду не отсутствие бомбардировщиков на гражданском аэродроме, а вполне рядовое явление в нашей жизни: что ни начальник, то - дурак. Мог же ответить просто: "Мест нет". Или: "Ты нам не подходишь..." Но в это время у него в кабинете находился командир эскадрильи летающий командир, и я благодаря ему на работу был принят...
– Вовочка опять с кастрюлями пришел, - сказал бортмеханик Леха Двигунов, кивнув на стоявшего в одиночестве и ожидавшего, пока Квазимодо откроет дверь, второго пилота Вовочку Свердлова. В руке у Вовочки была огромная хозяйственная сумка.
– Три девки: попробуй прокорми, - сказал кто-то.
– Он и курить бросил из экономии...
– Сколько его помню - вечно с какой-нибудь торбой, - добавил Ильин.
– В Риге как-то "на науке" были, еще на ИЛ-14, поехали в город - поболтаться, он, естественно, отвалил по магазинам... Вдруг - встречаем. Идет: в руках сетки, а из них - хвосты рыбьи торчат...
– Да какая разница, что там у кого из сетки торчит?
– сказал Пинегин. Это его личная трагедия...
– Нет, но он - в форме...
– Ильин, наверное, думал, что его поддержат, но все молчали.
– Я один раз нельму из Нарьян-Дыра привез. Где-то...
– Пинегин примерился.
– Нет, Гарькин все-таки побольше ее будет. И ничего - даже в метро ехал. И тоже - в эполетах и кокарде.
– Как ты ее тащил-то?
– За хвост, через плечо. Помню только - скользкая была, собака. Падала часто.
– Пьяная...
– Само собой.
Квазимодо наконец открыл дверь и, войдя внутрь коридора, распахнул ее настежь. За ним вошел Вовочка, следом за Вовочкой потянулись остальные.
– Пошли быстрее, - подтолкнул меня Леха, - места позабивают, будешь потом впереди сидеть...
У меня еще оставалось больше половины сигареты, и было жалко ее выбрасывать.
– Ты сегодня не куришь?
– спросил я его.
– Я вообще не курю, - категорично ответил Леха.
– Ну и правильно.
Курил он действительно редко. Точнее - в двух случаях: если был в командировке и - после второго стакана. Но уже тогда - со всеми наравне. Только вот своих сигарет у него никогда не было. "Если куплю пачку - никогда не брошу, пока не закончится", - жаловался он и потому не покупал. При выпивке это не было чем-то зазорным: нет - и ради бога, не жалко, но вот в командировке, особенно к ее окончанию, если ты сидишь в какой-нибудь арктической глухомани - это было уже напряженно. Тогда, прежде чем стрельнуть, Леха рассказывал какую-нибудь ужасную историю, с ним приключившуюся, в результате чего ему срочно надо было закурить, иначе - хана... Утром в гостинице он отлавливал одинокого зазевавшегося курильщика и, схватив за руку, чтобы тот не убежал, проникновенным шепотом сообщал ему: "Слушай, пошел сейчас кизяк метнуть: сидел-сидел, сидел-сидел, и ни хре-на... Дай закурить!"
На школьной доске, занимавшей нижнюю половину стены, висел, приколотый кнопками к коричневому линолеуму, большой красочный плакат с изображением элегантного двухмоторного самолетика. Перед доской на возвышении - наподобие кафедры - стояли два сдвинутых вместе стола. За одним из них сидел Квазимодо, повернувшись спиной к залу, и то ли изучал самолетик, то ли проверял - ровно ли висит плакат.
Справа от стола стояла облезлая деревянная трибуна с потемневшим от старости и потрескавшимся лаком, слева - на цветочной подставке с четырьмя длинными растопыренными ножками - бюст Ленина с огромной головой, покрашенной белой глянцевой краской. Краска влажно блестела, отчего казалось, будто вождь в нее только что нырял. На лысине, кокетливо наклонясь, лежала чья-то шапка с кокардой.
– Гляди - аэроплан, - сказал Леха и достал газету с кроссвордом.
– Это еще что?!
– увидел Ленина Квазимодо.
– Немедленно убрать!
– Дедушку?
– спросили из зала.
– Шапку, - буркнул Квазимодо.
– Товарищ командир, а что это там висит такое, с крыльями?
– спросил кто-то.
– Сейчас директор придет и все вам объяснит, - ухмыльнулся тот.
Открылась дверь, и в зал вошел наш директор, господин Косинов, по кличке Косинус. Не здороваясь, глядя перед собой, он сразу же поднялся на трибуну. Был он в широченном красном пиджаке и модном - с рядами каких-то падающих бомбочек - галстуке.