Вдруг Глебов понял, что не испытывает перед ним страха. И поэтому не сможет, не смог бы ударить его или напугать резким окриком. И если бы даже в руке у него был тот обрезок трубы

– Извините, это ваш мопед?

Стон, похожий на стон от боли, вырвался из этого мальчишки. Он вздрогнул так крупно, словно его схватила судорога. Произнес глухим, как из подземелья, голосом:

– Ну, мой. А твое какое дело?

– Ваша фамилия Гарусов?

Градус попятился и расстегнул "молнию", за которой на боку тяжело лежал револьвер.

Можно так сказать - "бурчало в душе"! Наверное, нельзя. И все же это было бы самым правильным словом, чтобы описать то состояние, в котором сейчас находится Свинцов. Именно вот бурчало, как иной раз бурчит в животе, когда на вокзале где- нибудь слопаешь так называемый пирожок "с котятами".

У отца "начинался конец месяца" (опять же - если так можно выразиться), и он просто физической возможности не имел "проработать" сына. Он приходил несусветно поздно, а уходил несусветно рано. Вагоны, которые ремонтировали его Мастерские, всем нужны были позарез - могучим валом с юга на север по стране катилась уборочная. В тот вечер, когда Люба заходила к Свинцовым, ей, можно сказать, повезло, что она застала Ивана Витальевича! На следующий вечер - когда и следовало бы поговорить, все выяснить - Свинцов-старший явился уже не "сегодня", а "завтра", то есть после двенадцати часов. Выпил сто граммов "боевых", съел холодный ужин. Эмма Леонидовна сидела напротив, кутаясь в халат.

– Ну, что Виталька?
– спросил отец, отдуваясь после еды, как после работы - он был крупный мужчина

– Да.. все обошлось!

– Ладно, мам! Пойдем спать - Иван Витальевич обнял жену, и она привычно уткнулась в его грудь, зажав в своем сердце тревогу, как в кулаке.

Утром, когда Виталий вернулся (из леса, как мы знаем, из "банного заключения") - такой весь не в себе, без мопеда, без куртки (опять куртка фигурировала), мать решила поговорить с ним. Но по святому и железному правилу, унаследованному еще от покойной бабки, а та была женщина мудрая, Эмма Леонидовна "накормила мужика" хорошим плотным завтраком и потом уж приступила к делу.

– Сынок, где ты сегодня ночевал?

– Ну, мама!
– И Свинцов изобразил голосом человека, который имеет право провести ночь у женщины.
– Я же не все должен тебе объяснять!

– К нам из милиции приходили!

– И, что они приходили?

Но мать не обманул его безразличный голос. Как раз испугал, потому, что она видела его пойманные глаза.

– Расскажи мне! Я ведь тебе не враг!

Свинцов поднялся из-за стола.

– Чего-то не получается у нас разговора. Трудно стало тебе объяснять!
– и усмехнулся "со значением".

Это было у них в семье! Во время редких - но как говорится метких - ссор отец решающе-обидным доводом приводил тот, что мать всю жизнь просидела дома, "за печкой". Дипломированный инженер, а интеллекту с гулькин хвост на уровне сельской бабушки - триста километров от железной дороги!

После такого его намека мать обычно уходила в спальню плакать. Отец какое-то время угрюмо сидел за столом а потом уходил за нею - мириться.

Сейчас Свинцов впервые в жизни использовал этот отцовский "довод" - не словом, а почти только голосом. Но матери и того хватило. Она быстро и испуганно посмотрела на Свинцова. Встала и ушла в спальню. А Свинцов продолжал сидеть за столом.

Теперь ему стало еще муторней. А зачем она лезет со своей материнской заботой? Она же о себе заботится-то, о своем спокойствии. А, что на самом деле будет со Свинцовым да плевать им. Родители!

Но долго он не мог думать эти сухие и лживые мысли. Вышел на улицу. Высокие серые облака обклеили небо сплошной замазкой.

Невольно он пошел в сторону противоположную той, где стоял дом Крысы. И так оказался на речке. Ветер подул Свинцов поежился и вспомнил свою любимую куртку с "молниями". И вспомнил где забыл ее. Да плюс еще мопед улика!

Но это уже было все известно милиции, значит не страшно. И тогда Свинцов подумал о пропавших вещах, да плевать мне на вас. Другие будут!

Не доходя до моста Свинцов остановился. Он увидел сидящих Славку и Демина. Демин рассказывал, а Славка слушал. Ничего не было такого особенного в их сидении. Но Свинцов все же сразу как-то понял две вещи, что эти двое вместе и, что он там абсолютно лишний.

Тихо вошел к себе на участок пробрался мимо дома - чтобы мать не заметила и не пристала опять с вопросами. Но мать заметила его, только не стала окликать затаилась отшагнув к занавеске. Увидела, как сын вошел в мастерскую. Потом, минут через тридцать пошла туда - Виталий спал на старом диване уткнувшись лицом в стену. Сердце сжалось у матери, она вошла внутрь - заскрипела дверь, сын сразу повернул голову.

– Чего ты?

– Ничего. Молоток взять. Я отбивные хочу делать на обед - спиртным от него не пахло.

Мать взяла молоток и вышла. Потом еще заглядывала в окошко раза два - он все там же лежал.

Перед вечером он зашел на кухню, молча сел к столу

– Ты не заболел?
– она спросила.

– Простыл вроде.

– Выпьешь таблеточку?
– Она дала ему таблетку и видела как Свинцов сунул ее в карман, но сделал несколько глотков из чайника, будто правда запивал.

Потом он пошел к себе в комнату и снова лег.