Эти люди заслуживают общего уважения, и такую армию, и ее представителя оскорблять нельзя. Я как Главнокомандующий действующими армиями фронта требую от Вас немедленного извинения перед Верховным правителем и армией за нанесенные Вами оскорбления и немедленного пропуска эшелона Верховного правителя и председателя Совета министров по назначению, а также отмены отданного Вами распоряжения об остановке русских эшелонов.

Я не считаю себя вправе вовлекать измученный русский народ и его армию в новые испытания, но если Вы, опираясь на штыки тех чехов, с которыми мы вместе выступили и взаимно, уважая друг друга, дрались во имя общей идеи, решились нанести оскорбление русской армии и ее Верховному Главнокомандующему, то я как Главнокомандующий русской армии в защиту ее чести и достоинства требую лично от Вас удовлетворения путем дуэли со мной».

Сыровый [76] ответил, что охотно принимает вызов, но только после эвакуации чешских войск из Сибири.

Мешанина на Трансибирской магистрали принимала ужасающие размеры. Летели под откосы поезда, чехи не пропустили поезд Колчака в Иркутск, даже французский генерал Жанен, герой первых боев с германцами в начале войны, и тот ничего не мог сделать. Пришлось обратиться Верховному правителю к атаману Семенову. А тот не замедлил ответить на это шумной телеграммой: «Чехоштаб генералу Сыровому, копия Верховному правителю, полковнику Сыробоярскому, генералу Жанену, главкому генералу Каппелю, комвойсками генералу Артемьеву, генералу Оглоблину, генералу Оой [77] , Розанову, Гревсу, Хорвату, атаману Колмыкову, атаману Кузнецову, войсковому старшине Магомаеву, полковнику Малиновскому.

Братья чехословаки! Глубоко ценя вашу героическую, совместную с русским народом борьбу во имя общеславянских идей, сначала на войне с общим врагом славянства, а затем с врагом русской государственности – большевиками, я всегда с беззаветным и глубоким уважением относился к вам, видел в вас братьев по духу и крови и считал, что ваша историческая помощь России и славянству не имеет себе равной на протяжении веков.

Но ныне получены сведения… Задерживаются поезда Верховного правителя, Главнокомандующего, нарушается связь между отходящими войсками и высшим командованием, остановлено больше сотни эшелонов с ценным воинским грузом, а впереди двигаются чешские эшелоны.

Братья, остановитесь! Опомнитесь!..»

Семенов долго взывал к совести чехов, упрекал их в измене. И закончил телеграмму словами: «Я требую немедленного и беспрепятственного пропуска вами до Иркутска поездов с высшим русским командованием, ранеными воинами, семьями бойцов и ценностями, составляющими последнее народное достояние государства Российского.

В случае неисполнения вами этого требования я с болью в сердце пойду и всей имеющейся в моем распоряжении вооруженной силой заставлю вас исполнить ваш долг перед человечеством и замученной сестрой – Россией. Атаман Семенов».

Сыровый не стал долго распинаться перед атаманом, а коротко ответил: «Попробуйте!»

24 декабря восстают рабочие и войсковые части в Иркутске. Народноправческое правительство перебирается в поезд Жанена. Разбегаются по поездам союзнических держав и генералы Колчака. Иркутск в огне пожарищ, в грохоте выстрелов. Восставшим оказывают сопротивление юнкера и егерский батальон генерала Сычева. Но и они недолго сопротивлялись, скоро сдались на милость победителей, а часть из них бежала на восток. Но при этом Сычев захватил золото, награбленное им добро и пятьдесят одного заложника из общественных деятелей Сибирского Центра.

Адмирал Колчак отрекся от власти, пусть нервно, но решительно передал власть уже несуществующему генералу Деникину. Отрекаются от власти и министры в пользу Иркутского ревкома и политического центра Сибири.

Жанен пытается спасти Колчака. После переговоров с ним командир чехословацких легионеров Сыровый, дал надежную охрану из чехов, сам лично перебеседовал с охраной и приказал ни под каким предлогом не отдавать в руки советской власти побежденного адмирала. Могло быть и так. Но события развивались настолько стремительно, что люди менялись на глазах. Всем стало известно, что заложники, которых Сычев передал Семенову, были зверски замучены и утоплены в Байкале. Арестованных по одному выводили на палубу, били деревянными колотушками, проламывали головы, затем сбрасывали в Байкал. Такой садистский разгул над политическими заложниками потряс даже бывалых дипломатов. На что Сыровый заявил Жанену, что он не хочет, да и не может больше охранять адмирала, требует его выдачи советским властям. В противном случае, как сказал далее Сыровый, он «не может положиться на свои части». Жанен дал молчаливое согласие. А ведь он был лучшим другом Колчака.

15 января 1920 года поезд прибыл в Иркутск и по распоряжению чехословацкого командования и дипломатического представительства, в лице Сырового, американца Гирса, Павлу и Благожа адмирал Колчак был передан иркутским революционным властям. Тут же переведен в тюрьму.

Всё покатилось, всё провалилось. Умер Каппель, провалился в полынью, простудился, так и замерз в санях. Солдаты убили его помощника Волкова, зверя и садиста. Все бегут, топчут друг друга ногами, лишь бы самому спастись.

А Устин Бережнов спокойно стрелял в тайге белок, добывал самоловами соболей, колонков, помощницей ему в этих делах была Саломка. Все, кто был когда-то с Устином вместе, наверное, не прочь были бы сменить свою шкуру и вот так же свободно побродить по тайге.

Домой Устину не хотелось. Но надо было выходить, Саломка уже была тяжела для таежных походов. Начнет родить в тайге, что будет делать Устин? Не хотелось еще и потому, что снова надо было вступать в спор с отцом, который как-то хотел бы выгородить себя за то неуемное метание, которое никому пользы не принесло, а вреда принесло предостаточно…

Вспомнился один из таких разговоров.

– Пойми, тятя, ты был мал и глуп, ежли думал под шумок устроить здесь свое царство. Не быть таковому. Даже такому, о каком нам говорили политиканы, что хотели бы оторвать Сибирь от России и сделать свое автономное государство. Не быть, того народ не позволит. А тебе тем более. Твое царство – это Горянка, и та не навеки. Придет час, и здесь будет власть Советов. А потом, эта война, поднятая нами, белыми, – грязная война.