Выставлять себя грубиянкой и хамкой при ней не стоит. Мне ещё с доктором работать, что-то большее пока под вопросом. Вдруг он обидчивый. Но и промолчать сложно.

— Спасибо за букет, сынок, очень красивые,— нежное щебетание.

— Пожалуйста.

— Значит, вы коллеги?— обращается, похоже, ко мне.

— Да...

— Коллеги не целуются в зале театра,— произносит вдруг с осуждением.

Я смотрю на Грозного. Пофиг что не вижу, но он-то мои большие глаза видит.

Она наблюдала...

Виталий только смущённо прокашливается.

— А это запрещено?— срываюсь я.

Почему должна молча глотать упрёк?

— Милая, если у вас что-то больше, то это уже не коллеги, а любовники...

— А если что-то меньше?— парирую.

Пусть не думает, что она здесь самая умная.

Ой, да знаю я, что этим наживаю себе врага в лице его мамашки. Но и засовывать язык в жопу я не привыкла.

— Тогда нужно сдерживать себя.

— Не люблю зажиматься в рамки общепринятых норм.

— Тогда вам сложно придётся...

Я прекрасно понимаю, что она говорит про себя. Мол, будешь такой честной и прямолинейной — не светит тебе с моим сыночком будущее. Хорошо, что она в Германии живёт, а не под боком. Такая свекровь мозг съест быстро.

Свекровь? Нет! О чём я думаю?

Если только в общем понятии. Думаю, она любую невестку не примет. Есть такая категория мамаш, которым любую подай и чем-нибудь да не угодишь. Вот здесь как раз такой классический вариант. Свекровь — монстр.

На этом разговор закончился, и мы в течение часа переместились в ресторан, где проходил ужин со всеми артистами и гостями, которые восторженно отзывались о прослушанной опере.

Столько слов сказанных впустую. Я могу описать свои чувства одним единственным — охуенно. Всё! Больше не надо ничего говорить.

Хреновый с меня эстет.

— Выпьешь что-нибудь?— спрашивает тихо доктор Грозный.

— Водки можно?— а то я всё это не вывезу.

— Нельзя. Тебе противопоказан алкоголь.

— Тогда воды...

Через полминуты у меня в руках бокал.

— Малыш, ты меня избегаешь?— снова рядом Ингрид ласково мурлыкает по отношению к Грозному.

Интересно, какая она? У меня есть способ увидеть всех, вцепившись в руку Виталия без перчатки. Но я боюсь, если буду делать это долго, то просто отключусь от головной боли.

Ну, малыш, ответь! Не заставляй тётю ждать.

Молчит. Копит... Злость... Прямо чувствую его напряжение. Оно во всём теле и мышцах. Они каменные под моей рукой.

— Нет. Просто немного занят. Не тобой.

Ух, хлёсткая воздушная пощёчина для неё. Я даже сморщилась.

– Твоя мама хочет с тобой поговорить,— в голосе обида.

— Я сейчас подойду.

— Малыш, бросит меня одну?— издевательски.

— Перестань. Не нужно уподобляться ей,— произносит жёстко.

— Извините, доктор Грозный... Просто когда она тебя так называет, становится тошно.

Не просто тошно — противно. И что-то неприятно сжимается в груди. Словно я за кем-то в замочную скважину подглядываю.

Похожее ощущение было, когда я смотрела на поцелуй Ника и Миланы.

Скажите, что я не ревную?

— Ты посидишь, пока я с мамой поговорю,— подводит меня к стулу.

— Окей.

Если честно мне отсюда слинять хочется. Я зрячая таких мероприятий избегала, а сейчас тем более хочется забиться в своей норке и никуда не выходить.

Официантка предлагает мне шампанское, но я отказываюсь.

— Извините, вы видите высокого красивого брюнета с полноватой женщиной в годах?— беру её за руку.

Она выпрямляется и осматривается.

— Да, вижу.

— Подведите меня к ним, пожалуйста.

— Хорошо,— голос девушки звучит дружелюбно.

Она берёт меня под локоть и ведёт через толпу гостей. Я останавливаю её в нескольких шагах от Грозного и его матери.

— Дальше я сама. Спасибо!

— Пожалуйста...

И исчезает.

Не подхожу, потому что и так прекрасно слышу их разговор. Он немного на повышенных тонах.

— Мам, давай, ты не будешь лезть в мою жизнь,— заведённый, как пружина, Грозный. — Мне тридцать пять. Я давно не мальчик, которым можно помыкать.