Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Два звонка за пять минут в субботу утром?

— Я занята, — ответила я. — Потому, что у меня на бедрах остались следы от трусиков. Мои трусики разъ*баны до неузнаваемости, так как были так туго натянуты, что резинка, вероятно, порвалась. Твоя сперма вытекает из меня. Тебе нужно выгулять нашу собаку и купить для меня пончики с сахарной пудрой и шоколадным кремом, по крайней мере, три штуки. Все это соответствует определению «я занята».

Мой телефон перестал звонить, Бенни приподнял брови, его глаза загорелись смехом, выполняя обещание — третье за день, а мы проснулись меньше часа назад.

Он проделал все это, спрашивая:

— Разъ*баны до неузнаваемости?!

— Испорчены до неузнаваемости, — пояснила я.

— Я знаю, что это значит, милая, — ответил он. — Просто не знал никого, кроме Tанго и Кэш, которые бы так говорили. (Песня Harold Faltermeyer — Fubar Shock Therapy OST из «Танго и Кэш»

Я почувствовала, как мои глаза прищурились.

— Не смейся надо мной, когда я отхожу после оргазма. Я умиротворена, счастлива, находясь после оргазма, во мне нет сил с тобой спорить.

Бен ухмыльнулся.

— Тебе не следовало мне это говорить, детка. Теперь знай, с этого момента я буду постоянно над тобой подтрунивать после оргазма.

Мои глаза стали еще более прищуренными, прежде чем я сообщила ему то, что он уже должен и так знать:

— Я быстро приду в чувство.

Его рука скользнула по моему бедру, спине, обхватив меня за задницу, лицо приблизилось к моему.

— Готов поспорить, что смогу быстро вернуть тебя в теперешнее состояние.

Он мог бы… причем быстро.

— Гас и пончики? — подсказала я.

— Ты хочешь определенные пончики? — спросил он.

— Да, — ответила я.

— Их быстро раскупают, Фрэнки.

— Подожди, пока приготовят еще.

На этот раз он не ухмыльнулся. А улыбнулся.

Потом сказал:

— Может, я и подкаблучник, милая, но не до такой же степени.

Я почувствовала, как мои брови взлетели вверх.

— А ты подкаблучник?!

— Детка, я заключаю сделки с Сэлом, нахожусь вдали от моего дома, моего ресторана, наблюдаю за твоей задницей, пока ты занимаешься чем-то, несомненно, стоящим, но вызывающим у меня беспокойство, и ты удивлена, что я не подкаблучник?

В его словах был смысл, хотя его слова вызвали у меня пьянящее ощущение власти, но также обеспокоили.

Поэтому я обняла его и напомнила:

— Мы решили заняться «Уайлером», потому что это правильно.

— Согласен, но мы также делаем это еще и потому, что мне нравится трахать тебя, есть тебя и смотреть, как ты скачешь на мне, и я могу получить все это так часто, находясь здесь, и делать тебя счастливой.

Внезапно я перестала чувствовать себя обеспокоенной.

А стала чувствовать себя раздраженной.

— И это все? — спросила я.

— А еще мне нравится смотреть на тебя, видеть твою улыбку и делать все, что в моих силах, чтобы сделать тебя счастливой. Это безумие, но я научился владеть своим безумием, потому что ты — это ты. Ты ненормальная. Бесстрашная. Желаешь защищать правду всеми средствами, хотя это может быть опасно. И я люблю все это в тебе. Самое безумное заключается в том, что я люблю все, включая даже твою ненормальность и желание везде совать свой нос.

Я скривилась и заявила:

— Ты снова ведешь себя мило, когда я раздражена.

Он наклонился к моим губам, его глаза все еще улыбались.

— Ты должна научиться справляться с этим, детка. Такое будет частенько.

Я сразу же смирилась, потому что у меня было счастливое предчувствие, что он собирается поцеловать меня снова, но он этого не сделал, потому что опять зазвонил мой телефон.

На этот раз мы оба повернули головы в его сторону.

— Черт, — пробормотал Бен, протягивая руку через кровать к телефону. Он посмотрел на экран, потом на меня, его лицо было непроницаемым, когда он сказал:

— Кэт.

Это могло означать что угодно, от радостной новости, что она залетела от Арта, до известия о том, что она сорвалась с катушек, была арестована за какую-то глупость и нуждалась в ком-то, кто внес бы за нее залог.

Бен знал об этом, и именно поэтому его лицо было непроницаемым.

Я выхватила телефон у него из рук и ответила на звонок.

Когда телефон оказался у моего уха, я сказала:

— Люблю тебя, но ты отодвигаешь наши пончики.

— Фрэнки, — прошептала она.