Шрифт:
– Тогда, наверное, я тоже эмигрант.
Алексей качнул головой.
– Ты нет...
– Внутренний - я имею.
– Нет. Вы эскаписты.
– Какая разница? Вы бежите, мы бежим...
– Но в разных направлениях.
– То есть?
– Вы - от, мы - к.
– К?
– К.
– К чему же это?
– Предположительно к себе. К России.
Он засмеялся.
– Ладно. Идём chez nous...*
За время отсутствия на стоянке вырос гигантский трейлер, на борту надпись "Лондон - Вена". Водители в роще готовили ужин. Жаровня озаряла их, обнажённых по пояс, мускулистых. На столе светился огонёк транзистора, вместе с запахом мяса доносилась музыка - из фильма "Третий человек".
Они разложили сиденья и легли. В бутылке плеснуло виски.
– Будешь?
– Спасибо, - отказался Алексей, и Люсьен устроился с бутылкой повыше. После каждого глотка он её завинчивал.
– Спишь?
– Нет...
– Ты когда-нибудь занимался любовью с мужчиной?
Люсьен смотрел ему в лицо. В машине вдруг стало тесно. Алексей усмехнулся:
– Стрейт. *
– Streit, - повторил Люсьен...
– Звучит самодовольно. Нет? Прямо как credo какое-нибудь.
В джинсах вдоль голеней, где волосы, ноги у Алексея зудели от пота - и в промежности тоже. Было жарко и душно. Сигаретный дым с неохотой вылезал из машины.
– Или, - сказал Люсьен, - ты против принципиально?
– Почему же? Жизнь многообразна.
– А ты в ней сделал выбор. Я, дескать, streit. И всё тут.
В ситуации выбора Алексею пришлось оказаться только раз - в Москве. Когда, оставшись на ночлег, его шокировал сбежавший от жены приятель детства: "Может, поебёмся?". А его тогдашняя любовь была в отъезде. Обычная разлука, первая любовь. Как это было всё давно. Какие же мы старые, всё ещё считаясь молодыми. Какая долгая на самом деле эта жизнь.
Он усмехнулся.
– Ничего смешного, - сказал Люсьен.
– Однажды я тоже сделал выбор. Я не рассказывал? Сел в Турции в рефрижератор. В пустыне было дело. Когда я в Катманду бежал. Двое в кабине. Как вон те... Шофёр со сменщиком.
– Ну?
– Изнасиловали.
– Нет?
– Да, друг. Брутально. До самого Непала срать потом не мог. Голодный шёл. Афганистан, Пакистан, через всю Индию. Ничего не ел, только курил. Гашиш. Смотрел "Midnight Exspress?" *. Вот такие же, как тот надзиратель. Жутко агрессивные. Не хочешь?
Алексей глотнул виски.
– Ничего не значит. Один раз - не пидарас, как говорят у нас в СССР.
– Согласен...
– Люсьен взял бутылку, сделал свой глоток, затянулся и вынес сигарету наружу, выбросив руку в проём окна.
– И всё же первый сексуальный опыт. Невинным был еще... Тебя никогда не ебли в жопу?
– Не физически.
Но Люсьен упорствовал в серьёзности.
– Повезло. Но я не имею в виду секс. Грубый - я имею в виду. Потому что он может быть как нежность. Просто продолжение дружбы...
– Другими средствами, - поддакнул Алексей.
Люсьен обиделся. Завинтив бутылку, он откинулся. Демонстративно, чтобы даже не соприкасаться.
Машину озарило - на стоянку въехал ещё один грузовик.
– Нет, не могу...ты спишь?
– Ну?
– Я в смысле Бернадетт. Всё думаю о ней.
– А ты не думай.
– Нас венчали в церкви - я фото не показывал? Мы с ней курили до рассвета и под венцом стояли под балдой, едва не заржали патеру в лицо. Муж и жена - едина плоть...
Он засмеялся, а потом ударил головой так, что металл загудел.
– Фе па ль кон * , Люсьен.
– Могу и faire une pipe.*
– Фе па ль кон.
– А это буду не я - она. Bernadette, c'est moi *.
– Люсьен засмеялся.
– А меня в её лице, возможно, ты уже познал, и глаз свой русский себе до этого не вырвал. Чего молчишь? Имело место?
– Нет.
– Молодец! Всегда скрывай источник. Первая заповедь журналиста. Защищать источник информации. О чём она тебя проинформировала блядским своим ртом? Зубы у неё в порядке, дантисту сам платил...
– Говорю тебе! Ничего не было.
– Сейчас будет.
– Не муди.
– Потому что Bernadette, c'est moi. Сейчас она тебя - своими гнусно-нежными устами. Или как ваш развратно-церебральный Набоков писал за конторкой нашей мадам Бовари. Я одержим ей, как Флобер, ты знаешь? Не повторить ли нам сцену в фиакре? Классическую? А ля франко-рюсс. А может, просто в жопу? А sec?*
– Cлушай...
– Весь внимание?
– Давай спать.
– Не хочешь мадам Бовари? Что ж, по рукам пойдёт тогда...