Однако мой замысел на этот раз не удался: утром Дружка в конуре не оказалось. Наверное, догадывался я, он снова ушел на кладбище! И действительно Дружок оказался там. Я с трудом подманил его. Но заметил: собака была не такая бойкая, как раньше: шла, опустив хвост. А через некоторое время я совсем потерял Дружка. Свистел, звал голосом, стрелял, все напрасно: он не возвращался.

Сами понимаете, без собаки охотник — как без ружья. Мне пришлось вернуться. На обратном пути я опять завернул на кладбище, чтобы забрать Дружка. Привел, накормил, напоил его и посадил в конуру на цепь. Но это меня не утешало, и я сказал хозяйке:

— Так собака совсем изведется. Можно, я возьму ее домой? Буду ходить с ней в лес, может, постепенно и развеется.

Матра возражать не стала:

— Если хочешь, забирай. Ты человек добрый, не обидишь ее.

Увел я Дружка к себе на поводке. Он шел со мной послушно, но как-то вяло, равнодушно. Чтобы собака быстрее привыкла ко мне, я решил пока держать ее в избе. Устроил у двери в углу постель. Дружок лег на указанное место. Но вот новая беда; как лег, так и неделю не поднимался: ни пить, ни есть не вставал. Полежит на одном боку, тяжело вздохнет и перевернется на другой бок. Точь-в-точь как тяжело больной человек.

Я понял, что не стоит больше мучить собаку. Ведь так она помрет с голоду. Подумал, подумал и увез Дружка обратно к тетушке Матре.

…Михаил Сидорович пододвинул ко мне котелок, и мы принялись за ужин. Но я чувствовал: он что-то еще не досказал.

— Ну, а что потом было, не знаете? — спросил я во время еды.

— Как не знаю, знаю. Зимой специально ездил в Энгеръял навестить тетушку Матру. Но дом лесника был на замке и с заколоченными окнами. Узнал от соседей, что тетушка Матра переехала в соседнее село; к замужней дочери. А Дружок еще осенью так и скончался на могиле своего хозяина. — Вот тебе и Дружок… — закончил свое повествование Михаил Сидорович и вздохнул.

В ту ночь я долго не мог уснуть. В памяти снова и снова всплывал образ лесника Чуваша Метрия и его Дружка — настоящего, преданного друга человека. Поэтому теперь я еще с большей теплотой отношусь даже и к простой дворняжке, встреченной на пути.

НА ИЛЕТИ

Перевод Л. Ятманова

Середина зимы. И хотя на улице январь, денек стоит погожий, легкий морозец.

В такой день ни одному охотнику не сидится дома, так и манит его заснеженный лес.

Взяв на два дня запас провизии, я отправился проведать уток. Да, да, уток!

Думаете, зимой все озера и реки скованы льдом, а утки улетают в теплые края? Нет, в нашем марийском крае есть река, которая не замерзает даже в самые лютые морозы. Не верите? Тогда следуйте за мной. Но только тихо: охота на зимних уток запрещена.

По старому Казанскому тракту я дошел до Кленовой горы, у подножия которой стоит могучий, старый дуб. Предание говорит, что под этим дубом останавливался на отдых со своим войском сам Емельян Пугачев. Сейчас «Пугачевский» дуб взят под государственную охрану.

На высокой Кленовой горе расположен лесной кордон, где лесничим — добрый старик Самсон. Он непременно угостит путника горячим чаем из пузатого самовара.

И на этот раз я решил проведать старика.

Но Самсона не оказалось на кордоне.

— Он теперь на пенсии, уехал в родную деревню, — ответил на мой вопрос новый хозяин.

Мы познакомились, разговорились, и я задал вопрос:

— А вы нынче не видели на полыньях Плети уток?

Молодой лесник внимательно посмотрел на меня, но с ответом помедлил. Встав с табуретки, подошел к керосиновой лампе, висевшей над столом, прибавил огня. И только тогда коротко ответил:

— Есть, но…

— А что? — уже не терпелось мне.

— А вы сходите, сами все увидите, — загадочно и несколько неохотно ответил он.

На этом и кончился наш разговор. А утром, чтобы не разбудить хозяина, я бесшумно собрался и вышел…

Плеть! Как слеза, прозрачна ее вода. Не потому ли марийские поэты воспели ее в своих стихах, а классик нашей литературы Сергей Чавайн посвятил ей роман!

Река берет истоки на марийской земле, затем, ненадолго заглянув в соседнюю Татарию, вновь радостно возвращается в родные края и, оставляя узорчатые следы в лесах, вливается наконец в просторные воды матушки-Волги.

В лесах у Кленовой горы вблизи Илети много круглых, как воронки, глубоких провалов — котлованов. Вода в них давно высохла. Со дна котлованов поднялись деревья. Сверху они кажутся игрушечными, хотя на самом деле огромные, высотой метров двадцать — двадцать пять.

Провалы, очевидно, образовались под действием подземных вод, и сейчас со дна Илети бьют теплые ключи. Поэтому здесь река не замерзает. Вот тут-то и остаются зимовать утки. Сюда и вели меня широкие кленовые лыжи.

Дыша зимним свежим воздухом, я прошел километров пять-шесть и совсем не почувствовал усталости. Добравшись до заветного места, остановился за толстой сосной. Потом, осторожно выглянув из-за дерева, осмотрел зеркальную гладь Илети. И как же я обрадовался, увидев, что вода усеяна утками! И вдруг немного поодаль от стаи я заметил… Что это! Уж не льдины ли? Но нет, белые комки поворачиваются то в одну, то в другую сторону и тоже плавают дружно. И тут я понял!