Мы свернули с тропинки… Вдруг Ефим вытянул указательный палец:

— Видишь? Вон лежит корова.

Кроме груды хвороста я ничего не вижу.

— Где?

— Да вот же, гляди лучше, — Ефим потянул меня к хворосту.

Под грудой хвороста и в самом деле была корова. Земля вокруг утоптана, видны пятна крови.

— А зачем ты ее закидал сучками? — поинтересовался я.

— Не я закидал, — ответил Ефим. — Медведь ее завалил хворостом…

Солнце опустилось к горизонту, оно освещает теперь только макушки деревьев и скоро совсем скроется. А нам предстоит еще приготовить места, узнать, кому и откуда стрелять.

— Вот как, братишка Миронушка, слушай, — говорит Ефим. — Хоть сердись, хоть не сердись, а в медведя первым я должен стрелять. Если не свалю его, а только пораню, тогда пали ты. Как-никак, я все же старый охотник — десять лет в лесу живу… А вот ты, кроме глухаря да зайца, никого не убивал. Позор! — твердо закончил Ефим и этак пренебрежительно сплюнул.

— Ефим Михалыч, — говорю я, — да ведь и я не в свидетели пришел с тобой в лес и не для того, чтобы помогать тебе ношу нести… Нам обоим надо разместиться одинаково удобно.

— Так-то оно так, — отвечает Ефим, почесывая затылок.

И тут я понял, что ему хочется убить медведя непременно самому.

— Да ведь здесь медведь будет все равно, что на привязи…

— Как разместимся? — перебиваю его рассуждения.

— Как договорились, — отвечает он. — Я заберусь вот на эту ель (показывает на дерево, что около задранной коровы), а ты полезай на ту (он вытянул палец в сторону одинокой ели поодаль от медвежьих запасов).

— Как бы там ни было — медведь… Не шутка вступать с ним в единоборство, — говорю ему.

— Пусть он сначала придет, я уж ему покажу, — прервал меня Ефим.

Пожелав друг другу удачи, мы разошлись. На елке я устроил сиденье, да такое — хоть спать ложись!

«Ждать да догонять — хуже всего», — говорят в народе. И верно. В воздухе влажно, ночь осенняя, знобит. А нам теперь нельзя шевелиться: в ночной тишине каждый шорох слышен далеко. Да и луна отчего-то взгрустнула, светит тускло. Но ничего, медведь не заяц, не промажешь и в потемках.

Сначала я сидел, осторожно прислушивался и до боли в глазах вглядывался в темноту. Потом все это надоело и я задумался: «Корову он задрал совсем недавно, пока еще сытый… Придет ли он сюда сегодня?» И я… задремал. Вдруг раздался оглушительный выстрел. Открываю глаза. От елки, на которой сидел Ефим, покатился большой темный ком, затрещали сучья, зашуршали ветки кустарника, и все стихло.

Я не могу понять, что случилось. Спускаюсь с елки, бегу к Ефиму сам. Он лежит под елкой, ружье валяется в стороне.

— Ефим Михалыч, Ефим Михалыч! — кричу ему. Но он только стонет.

Теперь все кончено — охота не состоится. А как же он-то попал медведю в лапы? Подобрал Ефимово ружье — оно переломлено, два обломка болтаются на ружейном ремне.

Стоять да думать толку мало. Надо спасать Ефима. Я закинул за плечо ружье, принялся поднимать друга. Он тяжело дышит, шагать не может. Я взвалил Ефима на плечи и побрел к дому.

Если бы кто увидел это шествие с охоты, наверно, удивился бы.

Я с трудом дотащил Ефима до опушки леса. А когда сел отдохнуть, услышал первые слова:

— Я живой?

— Живой, живой, Ефим Михалыч, — говорю ему. — Рассказывай, как умудрился под медведя угодить.

— И он стал рассказывать:

— Сижу, смотрю… Глядь, медведь у самой елки, внизу, подо мной. Идет, крадется, совсем как кошка: ни единого звука. Я сразу и обомлел; ружье выронил из рук… Выстрел слышал, дальше не помню.

— Так что ж, выходит, медведь сам стрелял? — говорю ему.

— Выходит, так. После выстрела и сам я с елки сорвался…

— Посмотри, что сделал медведь из твоего ружья, — говорю ему.,

— Вот так-так! — печально протянул Ефим.

— Поэтому оно выстрелило. А напуганный выстрелом медведь удрал.

— Братишка мой, Миронушка, умоляю тебя: никому-никому не говори об этом. Я тебе лесу на сруб дам.

Я дал слово молчать.

— Вот тебе и счастливый Иван Сергеев и его восемь сыновей, — говорю ему. — Вечером мы его здесь же повстречали с тобой.

— Не говори, Миронушка. Я теперь и сам понял: приметам верить нельзя.

3

А еще вот как было.

После уборки хлебов, когда люди стали копать картофель, я закинул за плечи ружье и отправился с ночевкой на Волгу, к устью- Малой Кокшаги. В такую пору утки готовятся к отлету. Сюда они прилетают с верховьев Малой Кокшаги и собираются в большие стаи.

Я вышел к Волге, но уток нет. Что делать? Искать их на озерах и по лугам — толку мало: перелетные птицы редко садятся на озера просторных лугов, а местные выводки напуганы еще в середине лета, во время сенокоса… Сам я охочусь на уток только поздней осенью: перед отлетом они бывают жирные, а их пух — густой и мягкий.