— Спасибо, доктор, здесь думать нечего: семерка треф, — ответил Зверев и, возвращаясь к карточному столику, сказал жене: — Ольга Павловна, ты уж займись гостями.

Ольга Павловна ласково посмотрела на учителя:

— Говорят, вы, Григорий Петрович, великолепно играете на скрипке? Где вы учились музыке?

— Те, кто считает меня хорошим музыкантом, глубоко заблуждаются, я — самый обыкновенный дилетант. Специально нигде не учился, единственно лишь, как и все семинаристы, посещал в семинарии уроки музыки.

Григорий Петрович и Ольга Павловна заговорили о музыке. Тамара, прислушиваясь к их разговору и время от времени с интересом посматривая на молодого учителя, перебирала ноты.

Зоя Ивановна и Василий Александрович сели в стороне.

— Тебе, Зоя Ивановна, необходимо выяснить, правда ли Тамаре пришлось покинуть Петербург из-за участия в студенческом революционном кружке или же у нашего уважаемого Матвея Николаевича просто не хватает средств прилично содержать свою дочь в столице?

— По-моему, последнее более похоже на правду, — сказала Зоя Ивановна.

— Может быть и то и другое. Во всяком случае, она вращалась в студенческом кругу, и нам нужно бы поближе познакомиться с ней. Тебе это сделать удобнее. А этого анархиста, — Василий Александрович кивнул на Григория Петровича, — я сам наставлю на правильный путь. За последнее время он стал совсем иным… Теперь он к нам, марксистам, относится с уважением, хотя мы и русские. А ведь прежде он в каждом русском видел врага: «Вы колонизаторы, вы нас за людей не считаете, вы пьете нашу кровь!» А теперь так не говорит. Но сюда я его еле заманил. Никак не хотел идти. Вон смотри, как мирно беседует с Ольгой Павловной о музыке, а попробуй только сказать что-нибудь неуважительное о марийцах, взорвется, как порох…

Григорий Петрович направился в прихожую за скрипкой, Ольга Павловна повернулась к Василию Александровичу:

— Ваш протеже просто прелесть… Как тонко он чувствует музыку.

— Кто поговорит с мамой о музыке, тот сразу становится прелестью, — усмехнулась Тамара. — Будто на всем свете существует только одна музыка.

— Тамара Матвеевна… Ах, извините, просто Тамара, — поправился Василий Александрович, — Григорий Петрович может говорить не только о музыке, но и о многом другом. Например, он очень хорошо разбирается в модах.

Григорий Петрович вернулся в зал со скрипкой и смычком.

— Что будем играть? — спросила Ольга Павловна.

— Что вам будет угодно, если найдутся ноты, — ответил Григорий Петрович.

— В таком случае начнем с концерта Моцарта. — Ольга Павловна поставила на пюпитр ноты и зажгла свечи на пианино.

Григорий Петрович уверенно взял первую ноту. Он позабыл обо всем на свете, весь отдавшись очарованию и силе гениальной музыки. Ольга Павловна аккомпанировала прекрасно.

Прозвучал последний аккорд, и не успел он затихнуть, как послышались аплодисменты. Григорий Петрович поднял голову: игроки оставили свои карты, оборвали разговор Зоя Ивановна и Василий Александрович, Тамара, широко раскрыв глаза, смотрела на смычок в руке Григория Петровича. Зверев, аплодируя, встал из-за стола:

— Браво! Браво!..

Григорий Петрович не ожидал такого успеха, он смутился и потупился.

— Господа, отложим партию на завтра, — предложил партнерам Зверев. — Посвятим сегодняшний вечер музыке… Ольга Павловна, будьте добры, арию Демона.

Ольга Павловна взяла вступительные аккорды. Матвей Николаевич запел мягким басом:

Не плачь, дитя, не плачь напрасно…

Пение Матвея Николаевича тоже встретило всеобщее одобрение.

— Теперь попросим спеть нам что-нибудь Тамару Матвеевну, — сказал Василий Александрович.

— К сожалению, я не пою.

— Тогда, может быть, вы декламируете?

— Правда, Тамара, прочти что-нибудь, — обратилась к дочери Ольга Павловна. — Я тебе проаккомпанирую.

— Мама, пожалуйста, сыграй что-нибудь в миноре.

Ольга Павловна тронула клавиши. Тамара начала декламировать. У нее оказался приятный грудной альт.

Может быть, это был только радостный сон.

Кто-то светлый открыл мне дорогу мою…

И сказала душа: это он… это он…

Тот, кого я люблю…

На руках у него след оков и цепей…

И в далеком холодном краю

Он страдал за других…

Тамаре никто не аплодировал. Все задумчиво молчали, только Василий Александрович тихо шепнул Кугунеровой:

— А девушка настроена романтично. Об этом нам тоже не надо забывать…

И вдруг среди наступившей тишины все в комнате услышали доносящуюся с улицы сквозь двойные рамы пьяную песню, которая больше походила на дикий рев.