— А мама что?

— Тоже горюет, только по-своему: говорит, что кто-то сглазил тебя, отвел твое сердце от Макара. Ну, ладно, ведь мы с тобой сегодня еще не обедали, а времени уже много. Сейчас поставим самовар, сварим яиц.

— А вода есть? Где ведра?

— Я сам схожу по воду. Пока незачем людям знать, что ты здесь.

Последние дни Григорий Петрович очень страдал, но рядом с ним. не было никого, с кем бы он мог поговорить откровенно, кому бы он мог излить душу. Поэтому теперь он не удержался и за чаем начал рассказывать Чачи про свою жизнь и про то, что его мучит теперь.

Чачи, хоть и была простой деревенской девушкой, прониклась к нему сочувствием. С нею самой случилось большое несчастье, а людям, попавшим в беду, легко понять друг друга. Правда, Чачи понимала не все «из того, что говорил Григорий Петрович, но внимательно слушала его.

Григорий Петрович рассказывал, словно листал книгу своей жизни. И с каждой новой страницей этой книги Чачи все сильнее тянулась душой к Григорию Петровичу. Вот он дошел до последней страницы, и, забыв про собственные невзгоды, Чачи почувствовала к нему такую глубокую жалость, которая, бывает, становится началом более нежного чувства…

Стенные часы пробили четыре раза.

— Теперь я, пожалуй, прилягу, ненадолго, что-то ко сну клонит, — сказал Григорий Петрович. — Разбуди меня часа через два. А ты посмотри картинки вот в этой книжке или еще как-нибудь скоротай время.

Григорий Петрович дал Чачи большую книгу в толстом переплете, а сам пошел в спальню, повалился на кровать и сразу заснул. Он чувствовал себя совсем больным, так как уже несколько ночей почти не спал.

Оставшись одна, Чачи убрала со стола, вымыла посуду, подмела в комнате. Потом взяла книгу.

Каких только картинок не было в этой книге! Больше всего Чачи понравились картинки, изображавшие разных зверей и птиц. Вот сумели нарисовать — как живые! И что-то написано, наверное, что-нибудь очень интересное… Но Чачи не умела читать.

Чачи закрыла книгу и села возле окна. В окно ей видно ржаное поле. Рожь поспела. Поле колышется, будто ходят по нему волны. Посреди этого желтого моря, темнея то тут, то там, видны сжатые полоски. На поле, как муравьи, копошатся люди. В эту пору и стар и млад — и мужчины и женщины — все в поле. Жнецы, наклонившись, захватывают рожь в горсть, срезают и, набрав сноп, кладут его в ряд, поддерживая колосья серпом. По густой ржи срежешь две-три горсти — и сноп готов. Такую густую рожь Чачи приходилось жать, когда она нанималась работать к богачам. На полосках бедняков густая рожь не родится, там даже васильки не цветут, а зеленеет лишь один полевой хвощ…

Солнце понемногу закатилось за гору. По тропинкам, проложенным среди ржи, женщины потянулись с поля в деревню. Они спешат, чтобы успеть приготовить ужин, загнать во двор скотину. Раньше и Чачи приходила с поля пораньше, чтобы управиться по хозяйству. «Ты молодая, — говорила мать, — ноги у тебя резвые, иди-ка, а я пока еще несколько снопов сожну». Как-то теперь будет мать справляться в страду одна? Пошла ли она сегодня с Япушем жать? Не приключись с Чачи такой беды, она бы тоже сейчас была на полосе… «Боже, боже, за что ты послал мне такую судьбу? Зачем я только родилась на свет?!»

Догорел закат, пастух давно пригнал стадо в деревню, все жнецы уже возвратились с поля, а Чачи все сидела у окна.

Сгустились сумерки. Смолкли на улице голоса. Деревня заснула. И только далеко, на горе, кто-то наигрывал на свирели грустную мелодию. Эта мелодия наполняла сердце какой-то необъяснимой тоской. У Чачи из глаз потекли слезы…

В соседней комнате, кашлянув, глубоко вздохнул Григорий Петрович, скрипнула кровать, и снова все стихло. Чачи посмотрела в глубину комнаты. Темно. Тихо… Лишь стенные часы покачивают своим длинным маятником и словно приговаривают: «Иди сюда, иди сюда». Тягостное чувство страха, какое испытывает человек в ночной тишине большого чужого дома, охватило Чачи. Наверное, сама тишина вселяет в сердце страх: так и кажется, что в каждом углу, в каждой щели кто-то тебя подстерегает…

Чачи встала.

«Почему так долго спит Григорий Петрович? Зажечь бы лампу… Где у него лежат спички?»

Она приоткрыла дверь в кухню. Там было еще темнее, еще страшнее.

Чачи попятилась, закрыла дверь и вошла в спальню.

— Григорий Петрович, — тронула она его за плечи, — вставайте…

— А? Что? — спросонок спросил он. — Зачем вставать?

— Григорий Петрович, я боюсь…

— Чего же ты боишься, Чачи?

Григорий Петрович в темноте коснулся руки Чачи. Рука была мягкая, горячая… Словно электрический ток пробежал по его телу… Он притянул Чачи к себе, крепко обнял и поцеловал в губы.

У Чачи перед глазами поплыли голубые и розовые круги, сердце тревожно и радостно замерло, ее охватила какая-то сладкая истома.

Чачи забыла и свое горе, и мать с отцом, и Макара Чужгана, и любимого своего Сакара — все забыла и обвила рукой шею Григория Петровича…

2

Александр Чужган с Яшаем объездили все окрестные дороги, останавливали и расспрашивали каждого встречного, заехали на стекольный завод — Чачи нигде не было, она словно сквозь землю провалилась.