Набрав побольше воздуха, я взмахиваю руками и… Больно ударившись грудью, ухожу глубоко вниз. Кажется, слишком глубоко. В глазах быстро темнеет, холод пронизывает меня. Судорожно выгребаю, отталкиваясь руками и ногами, а вырвавшись, вижу прямо перед собой ушастую мокрую голову Паганеля. Он гребет изо всех сил, в глазах его ужас. Подплыв, начинает толкать меня к берегу.

Тычась холодным носом мне в спину и отчаянно колотя лапами, он не унимается до тех пор, пока я не вылезаю, ухватившись за ребристый шершавый камень. Сам он вылезть не может, скребется когтями. Я вытаскиваю его, крепко взяв за загривок. Он шумно встряхивается, рассыпая обильные брызги, и удовлетворенно машет обвислым, как мокрое помело, хвостом. Сверху свешивается ухмыляющаяся Яшкина рожа. Женька с другого берега выкрикивает:

— Медаль за спасение утопающих!..

В довершение всего наверху появляется Нихнас. Наклонившись, он шепеляво кричит:

— Ты сего не засёл за мной?

Я молча взбираюсь по уступам.

— Оглох, сто ли? — встречает меня Нихнас.

— Иди ты…

Неожиданно для самого себя произношу длинное и скверное ругательство. Нихнас так и застывает с открытым ртом.

Через десять минут я иду по высокому берегу вдоль солнечно-желтой в васильковую крапинку ржи. Паганель то и дело зачем-то ныряет в нее, шурша колосьями. Вынырнув далеко впереди, поджидает, осклабясь и помахивая хвостом. Подняв твердый комок земли, запускаю в него изо всех сил, будто он один виноват во всем.

Под вечер Нихнас является за книжкой, отдаю ее молча.

— А у нас есе «Природа и люди» есть, — неуверенно гугнит Нихнас. — На сердаке…

— Ну и пусть, — отрезаю я.

Теперь мне нет дела ни до природы, ни до людей. Я остался один.

Женька с Яшкой будто нарочно проходят по другой стороне улицы, говоря о чем-то таком, чего я никогда не узнаю. Я гляжу на них из окна, не в силах решить, кем из двоих мне больше хотелось бы стать.

Иногда мне хочется быть таким, как Женька, — иметь такой же здоровенный кулак, оглушительно свистеть, сунув в рот сложенные кольцом грязные пальцы, лазить по деревьям, как обезьяна, и ходить в продранной на плечах рубашке и просящих каши сандалиях. Но в то же время я очень хотел бы уметь выпиливать лобзиком, строгать, паять и клеить, — все это умеет узкоплечий и длиннолицый Яшка. Недавно он соорудил из оструганных палок и папиросной бумаги большого, похожего на этажерку змея, поднявшегося выше кирпичной трубы «монопольки» — единственной фабричной трубы в нашем городе, А теперь он делает аэроплан. Дома у него на протянутых через комнату веревочках подвешены крылья, склеенные из удивительно чистых, гладких и тонких дощечек. Он в последнее время запросто сыплет такими словами, как «элерон», «фюзеляж», «нервюра»…

Пропеллер он вырезал точно такой, как на летчицкой могиле в городском саду. Могила эта — безымянная; просто холмик из неотесанных серых камней, звезда и лаковый вишнево-красный пропеллер. Там похоронены двое наших летчиков, погибших в воздушном бою.

Один такой бой я хорошо помню, — прямо над нашим двором кружились и стрекотали два аэроплана, а буденновец Сушко, выбежав без сапог, палил, уложив ствол карабина на задранный кверху обрубок левой руки и ругаясь хриплым шепотом между выстрелами. Я подбирал горячие медные гильзы, падавшие к его босым, с кривыми ногтями, ступням.

Это было четыре года тому назад. А недавно мы с Женькой и Яшкой и другими ребятами ходили за город, на аэродром, — нас повел туда вожатый первого пионерского отряда имени Нариманова Гриша Шрифтельник, восемнадцатилетний, очень воинственный парень, которому лишь косоглазие помешало сделаться летчиком.

Своей страстью к этому делу он заразил Яшку, тот уж наверняка будет летать. А Женька твердо решил стать цирковым борцом, он даже ходит вразвалку, держа колесом руки, — точно такой походкой, как чемпион Европы Вася Загоруйко, боровшийся недавно у нас в летнем цирке-шапито.

Один только я никак не знаю, кем быть — Женькой, Яшкой, садовником Станиславом, капитаном Гаттерасом или одноруким буденновцем Сушко…

Впрочем, все это не имеет прямого отношения к рассказу. Если уж говорить о собаках, то следовало бы еще вспомнить, как я ходил ночевать в генеральский сад, чтобы доказать самому себе свою храбрость.

Я потихоньку вылез в окно, когда все спали, и потом натерпелся страху, сидя в полуразвалившейся беседке у пруда, в котором утопилась генеральская дочь. Я нисколько не верил, что она может вылезть оттуда, как панночка в «Майской ночи», но все же было страшно. И холодно. Я дрожал от того и другого, пока не явился Паганель.

Когда зашуршало в кустах, я закрыл глаза, хотя, повторяю, нисколько не верил в привидения. В общем, он здорово напугал меня, но зато остаток ночи мы провели без всякой боязни.

Вернулись мы на рассвете, и я отсыпался, покуда меня не разбудил Костик Жуков, звеньевой из нашего отряда. Он пришел, чтобы сказать насчет похода, который давно уже хотел организовать наш вожатый. Теперь все было как будто на мази. Костик клялся, что нам даже дадут настоящие винтовки с патронами.

Так оно и вышло. Нам всем роздали карабины — совсем такие, какой был у Сушко, — и по десятку холостых патронов, заткнутых розовой промокательной бумагой.

Построив нас, Шрифтельник, строго кося глазами, нарисовал в длинной речи картину ожидающих нас опасностей, включая возможные наскоки вражеской конницы.

Конечно, всерьез в это никто не верил. Но все же идти в поход с винтовкой на плече было в тысячу раз интереснее, чем маршировать по улицам с горном и барабаном, трубя и выкрикивая «здэх Пилсудский» или же распевая «Долой, долой монахов, раввинов и попов».

Короче, поход был самый настоящий, даже с полевой кухней, — не знаю уж, как все это удалось раздобыть Шрифтельнику.