Не знаю, помните ли вы эти новенькие, только что выпущенные полтинники, где кроме надписи «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» был еще изображен кузнец, поднявший молот над наковальней? Что до меня, то я помню их очень хорошо. Полтинники эти были мое мучение.

До сих пор мне почему-то неловко давать ближнему деньги. Мне это кажется оскорбительным. Тогда мне это казалось попросту невыполнимым. Придя на первый урок и плохо видя от смущения, я незаметно положил монету на край стоявшей у двери этажерки. Злополучный полтинник тотчас брякнулся на пол и, описав на ребре крутую дугу, провалился в щель между половицами. Александр Григорьевич постоял над щелью, теребя бородку.

— М-да… — проговорил он, поглядев туда. — Ну что ж…

И взял у меня из-под мышки папку с надписью «Дело».

В папке было полно картинок, срисованных из «Нивы» и сочинений Луи Буссенара. Это были очень хорошо срисованные картинки, мать неоднократно показывала их соседям. Раскинув листки веером по полу, Александр Григорьевич поглядел на них с тем же выражением, с каким глядел в щель между половицами, а затем негромко позвал:

— Люцифер!

Черный как трубочист, зеленоглазый кот мягко спрыгнул с кучи бумаг и картонок, сваленных в углу, и, поставив торчком хвост, прошелся вокруг шнурованных сапог Александра Григорьевича.

— Ну-ка, Люцик, — сказал тот, — погляди, дружок, дадим юноше балл…

Кот еще раз прошелся, мурлыча и обметая хвостом сапоги-ботинки. Затем он тщательно обнюхал рисунки, помочился на них и принялся рвать когтями.

— Ну вот, — огорченно развел руками Александр Григорьевич. — Видишь… М-да…

Он взял кочережку, совок и отправил останки моих трудов в потрескивающую печь.

— А теперь слушай, — сказал он мне, оцепеневшему, и, больно надавив на плечо, усадил меня. — Твоя мать утверждает, что ты гений. Впрочем, это не оригинально, м-да… Забалуев — тот самый, с последней парты, стреляющий в потолок жеваной бумагой, он ведь тоже, кажется, гений, не правда ли? Его мать, по крайней мере, придерживается такого мнения…

Александр Григорьевич прищурился, щипля бородку. Я тосковал молча.

— Но это, впрочем, тоже неважно, — сказал он, наглядевшись на меня вволю. — Все вы не более чем готтентоты, краснозадые зулусы и поросячьи хвосты, м-да… И должен тебе признаться, что у меня нет решительно никакого желания возиться с вами и учить вас чему бы то ни было. Но, видишь ли (тут он потер большим пальцем о желтый указательный), существует на свете некая вещь, без которой окрестные туземцы отказываются давать мне сало, картошку и табак. Посему попрошу впредь не совать полтинники куда попало, а вручать их из рук в руки. Понял?

Я молча кивнул.

— А коли понял, давай начнем…

Он положил передо мной на угол стола полбуханки ржаного хлеба, пристроил сбоку нож, луковицу, сунул мне доску с прикнопленной четвертушкой александрийской бумаги и карандаш. Сам же взял прислоненную к стене виолончель с потертой талией, уселся в стороне и принялся играть.

В ту пору я не знал, что именно он там играет, а теперь знаю. Во время уроков он играл чаще всего «Времена года» Чайковского. Под эти дивные звуки я изнывал по воскресеньям, изображая то хлеб, лук и нож, то стакан, до половины налитый водой, то керосиновую лампу с закопченным стеклом или еще что-нибудь в этом роде. Дома же я отводил по вечерам душу, перерисовывал Шильонский замок и еще одну роскошную картинку — сцену морской Трафальгарской битвы.

Так, впрочем, продолжалось недолго. Вскоре Женька Забалуев надоумил меня, как поступать с полтинниками.

— Ты! — сказал он как-то, перехватив меня в воскресенье по пути на урок и возбужденно блуждая глазами. — Сегодня в кино «Люксе» «Акулы Нью-Йорка», понял? Два человека на один билет…

Один билет стоил тридцать копеек. На оставшийся двугривенный мы до тошноты наелись ирисок и выкурили по папиросе. «Акулы» были в четырех сериях, и дело, таким образом, длилось примерно месяц. Мучимый совестью, я за это время до такого совершенства оттушевал Шильонский замок, что привел в восторг всех соседей.

— Нет, это не ручная работа, — единодушно заявили они. — Это как будто напечатано в типографии.

— Мальчик делает большие успехи, — скромно проговорила мать. — У него очень хороший преподаватель. За урок мы платим полтинник, это, конечно, для нас дороговато, да что поделаешь, мальчик очень способный, надо его учить…

Хуже всего было, однако, в школе. Принеся в класс и поставив на край кафедры выкрашенную грязно-белой масляной краской пирамиду, куб или шар. Александр Григорьевич, как обычно, усаживался в стороне, вытянув свои длинные зашнурованные ноги, и смотрел с глубоким презрением, как мы пускаем бумажных голубей, стреляем в потолок жеваной промокашкой или же звеним перьями, зажатыми в щелях парт.

Меня он вовсе не замечал, и я все глубже погружался в кинопучину. За «Акулами» последовала «Королева лесов», которую в конце первой серии чуть было не распилило пополам, как бревно, на циркульной пиле; за «Королевой» — «Всадник без головы», ездивший на велосипеде по канату, протянутому между небоскребами, за «Всадником» — «Индийская гробница»… Полтинники катились один за другим, и совесть моя с каждой неделей чернела.

Но тут подоспело спасительное лето. Начались каникулы.

— Пусть мальчик отдохнет, — сказала мать.