И верно, мне пора было отдохнуть и попытаться омыть свою совесть в речке. Мы бегали туда ежедневно с Женькой Забалуевым и — о ужас! — однажды, возвращаясь лесом, наткнулись на Александра Григорьевича. Он сидел под деревом, держа на острых коленях испачканный красками раскрытый ящичек. Деваться было некуда. Мы чинно поздоровались, издав вместо слова «здравствуйте» свистящий звук «есть».

— А, готтентоты… — рассеянно проговорил он, глядя как бы сквозь нас на тенистую лесную дорогу.

Я даже оглянулся, но сзади никого не было. Александр Григорьевич же продолжал глядеть туда, держа на весу одну кисточку из пучка, зажатого в левой руке. Тут бы нам и пройти мимо, не задерживаясь. Но меня черт дернул остановиться. Очень уж захотелось посмотреть, что он делает. И я увидел, как кисточка, дрогнув, прикоснулась к картонке, прикрепленной изнутри крышки ящичка; на лесную дорогу лег прозрачный солнечный зайчик. Женька дернул меня за рукав.

— Пст! — шепнул он. — Пошли!..

Но я стоял будто пригвожденный, глядя, как кисти одна за другой вылетают из пучка, тычутся в краски и, поерзав там, повисают на мгновение в воздухе, а затем осторожно прикасаются к картонке. Женька дергал меня за рукав, но я как бы окаменел и стоял так до тех пор, покуда Александр Григорьевич не обернулся.

— Гм, — сказал он, — зулусы… А не кажется ли вам, что глядеть под руку… гм… по меньшей мере невежливо, да…

Он прищурился. Женька отчаянно засопел.

— Впрочем, это неважно, — сказал Александр Григорьевич. — Не стесняйтесь. Я привык.

Сняв с колен ящичек, он поставил его на землю и достал из кармана папиросы.

— Курить будете? — спросил он, вовсе прикрыв один глаз.

Мы затосковали, переминаясь.

— Нет? — проговорил он. — Ну, как угодно. Не настаиваю. В уборной, конечно, куда приятнее.

Мы переглянулись и побагровели сквозь багровый загар. Женька, глупо ухмыльнувшись, сказал:

— А мы и не курим вовсе.

— Вот как? — сказал Александр Григорьевич. — Гм, похвально… Что до меня, то я в ваши годы давно уж… м-да…

Он пустил длинную струю дыма, поставил ящичек на колени и снова взялся за кисти.

— Пст! — умоляюще прошептал Женька. — Пошли…

— До свидания, — произнесли мы.

— Угу, — пробурчал, не оборачиваясь, Александр Григорьевич.

Отойдя на безопасное расстояние, Женька достал из кармана две смятые папиросы.

— Во старик, — восхищенно сказал он. — Хитрый!..

Придя домой, я взял папку с надписью «Дело» и поглядел на Шильонский замок и сцену Трафальгарской битвы. Вечером я выклянчил у отца полтинник.

— Ты! — возбужденно прошептал назавтра Женька, вызвав меня условным свистом. — В кино «Люксе» — «Богиня джунглей», первая серия, может, пойдем, а? Ух, там, говорят, Вильям работает!..

Но я не пошел на «Богиню джунглей», хоть и трудно было оторваться от висящих у «кинолюкса» открыток. Мусоля в кармане полтинник, я постоял там, глядя на бровастого Вильяма в мохнатой кепке, колотящего зараз десяток бандитов, мчащегося куда-то в автомобиле и висящего, ухватившись за лиану, над ямой, полной беснующихся тигров. И, вздохнув, отправился дальше, через весь город, на поросшую дикой травой улицу.

За облупившейся дверью слышались неясные звуки виолончели. Крепко сжав в кармане полтинник, я постучался.

— А, зулус… — сказал Александр Григорьевич, открыв мне. — Что ж, заходи…

Я вошел, охваченный внезапной отчаянной немотой, и, вытащив полтинник, положил его, не глядя, на край этажерки. Он, конечно, тотчас брякнулся и, описав на ребре кривую, провалился. Александр Григорьевич постоял над щелью, щипля бородку.

— М-да… — проговорил он. — Ну что ж…

И взял у меня из-под мышки папку. Люцифер поднялся со своего места, выгнув спину, и поставил торчком хвост. Но на этот раз ему нечего было делать. В папке лежали четвертушки чистой бумаги. Александр Григорьевич задумчиво полистал их.

— М-да… — проговорил он, поглядев задумчиво и на меня. — Ничего, значит, не попишешь, гм… Пропащая, видно, твоя головушка…

Вздохнув, он сгреб в кучу выдавленные тюбики, валявшиеся на столе, поставил на освободившееся место глиняный горшок, положил рядом две картофелины и сунул мне карандаш и доску с прикнопленной четвертушкой бумаги. Сам же взял виолончель и, усевшись в стороне, принялся играть «Времена года».

1958

«Знаешь, как бывает, когда попадаешь в Венецию? Ты спрашиваешь прохожего: «Это Венеция?» — только ради удовольствия услышать подтверждение!»

Эти слова принадлежат Джону Риду; они вспомнились мне в тбилисском музее, когда я вошел в зал Пиросмани.