Эмма всегда питала ко мне материнскую любовь. С момента, как меня вынесли из роддома и до сегодняшнего дня, она постоянно семенила рядом. Именно она просыпалась ночами, убаюкивая меня глупыми колыбельными. Именно она учила ездить на велосипеде и обрабатывала колени. Именно она виновна в том, в чем виновна. Но, несмотря на излишнюю заботу, Эмма предоставляла мне свободу. Она не пыталась контролировать каждый мой шаг. Не сидела часами в моей комнате, поглаживая по голове. Наверное, по этой причине, я все еще не сбежала из дома. Так или иначе, мне с ней комфортно. В отличие от Одилии.

После второго урока – обед. Спускаюсь на первый этаж, заворачиваю за лестницу и двигаюсь по длинному коридору в сторону столовой. Мимо меня продолжают нестись сопляки, громко выкрикивая первые в их жизни ругательства. А следом за ними виднеется Одилия. Идет вальяжно, со зловещей улыбкой на губах. Ей нравится эта игра, в отличие от братца. Он постоянно теребит ее за руку. Пытается призвать к чему-то, но сестра не слушается. Я не хочу вникать в их проблемы. Не хочу впускать в свою жизнь призраков их прошлого. Я со своими не могу справиться, куда уж до чужих.

В столовой они садятся напротив меня. Все же братец смог утихомирить сестру и настоять на своем. Пора пооткровенничать, Элеонора Грей, они вызывают у тебя интерес, но не больше, чем вызывает Аманда. Ты знаешь, что как только ее интерес поутихнет, ты вновь растворишься в собственном мире, наполненном безразличием и жестокостью. Так и будет.

Я не слежу за временем. Уроки начинаются и заканчиваются, я лишь перемещаюсь из кабинета в кабинет. Мою рука не касается ручки, а ручка тетради. Не пытаюсь даже вникать в речь учителя. Я выспалась и это главное. Все остальное не имеет значения.

Звонок извещает об окончании учебного дня. Элеонора берет рюкзак и спешно выходит из класса. Ей хочется немедленно добраться до дома и насладиться одиночеством, ведь тетя Эмма вернется через несколько часов.

Добравшись до дома, Элеонора кинула рюкзак в прихожей и направилась в свою комнату. Ей хотелось только одного: лечь в кровать и закрыть глаза. Спать больше не хотелось, а отдохнуть от собственных мыслей – да. Нора переоделась в пижаму, настежь распахнула окна и залезла под одеяло.

Голова болит. Раскалывается на части, отдаваясь спазмом в висках. Если к утру не перестанет, то школу придется прогулять. А она не пройдет. Ведь для того, чтобы прошла головная боль, ей нужно отдохнуть, и желательнее поспать. Но сон не придет. И боль не пройдет.

Прохладно. Ветер пробирается под одеяло. Кутаюсь сильнее и чувствую, как усталость накрывает. Закрываю глаза и вижу изумруды. Два изумруда, с золотыми крапинками. Неужели она так близко сидела ко мне, что я сумела разглядеть эти вкрапления? Странные глаза. Думаю, линзы. И брат носит линзы? Глупость. И глупость, что думаю о них.

Тревога отпускает. Образ Одилии вылетает из головы. Вновь приходит покой. Он временный, я знаю. Через несколько минут в голову ворвется образ матери. И как бы я не пыталась его идеализировать, помню лишь ее в обнимку с бутылкой. Как она смотрела сквозь меня стеклянными глазами. Как отмахивалась, почти падая со стула. И как рыдала, закрывшись в ванной, словно я утрачивала способность слышать. В своих мыслях я все еще пытаюсь отворить дверь и обнять, но мне все еще три года. Не достаю до поломанной ручки. Не могу пробраться к ней.

Зато могла она. Могла, но не захотела.

Распаковываю коробку, что хранит в себе отрывки из прошлого. Первым делом вспоминаю ту квартиру, которую считала своим домом. Несмотря на ужасный ремонт, в ней царил уют и тепло. Да, могу идеализировать, перевирать факты, но мне так хочется оставить в памяти что-то светлое.

Обои. Желтые, с золотистыми вензелями. Ими была обклеена вся квартира. Смотрелось вычурно и броско, но на что хватило денег. Местами они были потрепаны мной, местами залиты пивом, а местами и вовсе отсутствовал целый кусок. Но именно эти обои ярко запечатлелись в моей памяти. Я любила очерчивать узоры пальчиком. Могла возиться с ними часами, отвлекая себя от криков на кухне. Обычно там ругались тетя Эмма и мама. Помню, как плотно прижимаю ладошки к ушам, но их звонкие голоса прорываются сквозь эту защиту. Именно по этой причине я не люблю кухни. Слишком много разбитой посуды они видели. Слишком много стены слышали. Слишком много алкоголя было вылито в раковину.

Достаю следующий отрывок. Мама. В моей памяти она выглядит роскошно: пышная копна русых кудрей, губы, четко очерченные вишневым карандашом, и глаза. Черные. Стеклянные. Смотрящие сквозь меня. Иногда в них зажигался огонек. В такие дни тетя Эмма хватала меня за шкирку и в легкой одежде выволакивала на улицу. Твердила гулять на площадке, а я в ответ плакала. Мне было холодно и одиноко. Я хотела к маме.

Мама. Она была низкого роста, плотного телосложения. К моменту смерти похудела, но я раз за разом вычеркивала этот образ из головы. Хочу помнить ее живой, со здоровым цветом лица и теплыми руками. Пухлые щечки были только к лицу, и даже горбинка на носу делала лицо миловидным. Она была красивой женщиной, пока не встретила его. Того, кто смог разбить две жизни и улучшить одну.