— Не откажет, если я вежливо попрошу по-немецки, — сказала Светлана.

Она использовала комплимент уровня «отец небесный», и фон Браун любезно разрешил. Степанов сделал несколько кадров с улыбающимся стариком и сияющими девушками.

— Парни умрут от зависти, — сказала Катерина.

Оперу пели по-итальянски. Уинстон следил за сюжетом по программке на русском. На этой Сицилии теневики, называемые «мафия», устроили государство в государстве и диктатуру в диктатуре. При этом они хорошо интегрировались в официальные государственные структуры.

Для простых людей получалось, что номинально они живут в большой стране, а фактически в маленькой. Более того, судя по предыстории в программке и по особенностям сюжета, простые люди жили так столетиями. Официальные государства приходили и уходили, а мафия оставалась. Мафия пережила и арабских пиратов, и европейских феодалов, и буржуазию с буржуазной революцией, и фашистов. Но смелые коммунисты решили защитить простых сицилийских трудящихся от привычного образа жизни.

Катерина шепотом комментировала. Она бывала в Италии, и могла объяснить некоторые бытовые детали, непонятные иностранцам.

Ария комиссара Каттани над телом погибшей любовницы напомнила Уинстону о том, как он прощался с Бонни. Девушки старались не заплакать. Ведь тогда потечет тушь, а это катастрофа.

Финальная ария. Комиссар вышел на середину сцены. Оркестр сыграл вступление, и тенор запел:

– Круговая порука мажет как копоть

Я беру чью-то руку, а чувствую локоть

Я ищу глаза, а чувствую взгляд

Где выше голов находится зад

За красным восходом розовый закат.

Скованные одной цепью

Связанные одной целью…

По залу прокатился волна удивления. Итальянец запел по-русски.

Насколько Уинстон понимал по-русски, ария показалась ему чересчур смелой. Вроде бы она обличает мафию, но, если не знать контекст, то можно подумать, что она обличает официальное государство.

Зал аплодировал стоя.

— Это не слишком смело? — спросил Уинстон, когда девушки отошли в уборную, — Мне показалось, что некоторые намеки касаются государства в целом, а не местных властей.

— Не государства в целом, а отдельных руководителей на местах, которые возомнили себя царьками и саботируют задачи государственной важности, — ответил Степанов, — Всем понятно, что Сицилия это не что-то уникальное, а частный случай многих региональных проблем.

— Наверное. Но это ведь совершенно не очевидно.

— Очевидно.

— И можно так критиковать?

— Можно.

Уинстон скептически пожал плечами. Степанов понял, что не убедил.

— Друг мой, ты аплодисменты сейчас слышал?

— Слышал.

— Кто, по-твоему, аплодировал?

— Уважаемые люди, — Уинстон затруднился дать краткое определение обществу, которое он видел, и на ходу подбирал синонимы, — Авторитеты. Элита.

— Какие-то еще сомнения остались?

— У нас тоже принято, что элита позволяет себе больше, чем простые люди. В том числе в плане обсуждения властей, — Уинстон вспомнил ту застольную беседу с Железной Леди и профессором Аланом.

— У нас элита, критикуя властей, критикует себя, — ответил Степанов, — А по отношению к себе можно быть более требовательным, чем по отношению к кому бы то ни было другому. Нужно быть более требовательным.

— У нас, наверное, не так, — Уинстон не помнил ни тени самокритики в эмоциональном настрое министра, профессора, Мерфи и кого угодно за тем столом.

— А как у вас? Так как сейчас на сцене мафиози критиковали власть?

— Скорее да.

— Значит, у вас не элита, а антиэлита.

— Ты уходишь в пропаганду.

— Тогда вспомни те старые английские книги, которые давал Виктор Петрович.

— Что конкретно?

— Как тогдашняя ваша элита относилась к власти. К королю, к государственному строю, к парламенту.

— Одни с уважением. Даже кто без особой любви, но с уважением. А другие… Да они и были власть.

— Именно это я имею в виду. Могу показать нашу антиэлиту.

— Как?

— Мы в ресторан собирались. Есть одно место, очень престижное в определенных кругах.