Наклоняюсь к виску Амадео, коротко и застенчиво предупреждая:

– Подышу свежим воздухом.

Итальянец, увлечённый разговором с партнёром, удовлетворительно кивнул и невзначай огладил ладонью полушарие ягодицы. Кровь отхлынула в ноги, оставляя лицо мертвенно бледным. Перевожу осторожный взгляд на Давида. Того, кажется, уже потряхивает. Он нетерпеливо пробирается сквозь гостей, распихивая их буквально локтями.

От свалившегося стресса ноги слабые и непослушные. Приходится приложить максимум стараний, чтобы сделать шаг в сторону выхода. Не сводя глаз с сурового лица, я отхожу от компании Моретти и иду к резной двери. Давид приподнимает брови и сдвигает их к переносице. Скорость бурения толпы немного замедлил, оценивая мои намерения.

«Идём со мной» - шепчу одними губами. Он понял. Это видно по его лицу, просветлевшему лишь на один миг. Мужчина переводит взгляд на Моретти, сжимает и разжимает кулаки, взвешивая свои последующие действия. Желание стереть Амадео в пыль не так сильно, как выяснить отношения со мной. Поэтому он сменяет устрашающий курс и устремляется к выходу.

Выдохнув, цокая набойками туфель, я добираюсь до двери. Снаружи тихая итальянская ночь холодит разгоряченные щеки. Мне предстоит, пожалуй, самый сложный разговор в жизни. С чего начать? Как правильно объясниться? Давид не заслуживает всего того, что я сделала. Он должно быть ненавидит меня до белых пятен перед глазами.

Мои метания длились недолго. Спустя какие-то две минуты наэлектризованную кожу пробил озноб, поднимая дыбом волоски. Тело вдруг одеревенело и пустило в землю корни: ни вздохнуть, ни пошевелиться. Все мое нутро устремилось назад, за спину, над которой разъярённым зверем нависал Давид. Терпкий аромат парфюма, подхваченный невидимыми вихрями ветра, защекотал ноздри. Я незаметно поглубже вдохнула его и от накалившего удовольствия прикрыла глаза. Оказывается, я скучала сильнее, чем позволяла себе думать.

Исходящий жар от крепкого мужского тела бесцеремонно забирался под одежду. Ласкал и гладил, пощипывал и опалял. Грудь высоко вздымалась от участившегося дыхания. Я боялась. Боялась увидеть в ореховых глазах отвращение, презрение, ненависть. Боялась найти в них подтверждение своим переживаниям.

Почему он молчит? Стоит позади и уничтожает меня своей мощной энергетикой. В голове так и звучит его голос: «Как ты могла, Аня? Я же доверял тебе». Молчаливое нравоучение и порицание, хуже скандала. Лучше бы он кричал, крушил все вокруг, обвинял. А эта разъедающая тишина меня закапывает глубоко в землю.

Не могу!

Резкий разворот, и я почти упираюсь в широкую грудь. Давид обманчиво расслабленный, руки в карманах чёрных брюк, белоснежная рубашка расстегнута на две пуговицы. На шее блестит золотая цепочка, которой не было в последнюю встречу. Неуверенно запрокидываю голову и в ужасе отыскиваю его глаза. Темные, глубокие мерцают чем-то недобрым...

– Не молчи, - едва выдавила из себя слова. Горло сковал болезненный спазм. Я так скучала по нему и вот он здесь, рядом. Из крови и плоти.

Давид продолжает молчать, поглаживая нечитаемым взглядом мое лицо. Он вырисовывал невидимые узоры от бровей к глазам, ниже по своду скул и фокусировался на губах, которые с каждым мгновением начинали сильнее дрожать.

Может вот оно - мое спасение? Жизнь даёт мне второй шанс? Возможность исправить чудовищную ошибку?

– Умоляю, не молчи... Скажи хоть слово..., - шёпотом взмолилась я, прикрыв веки. Солёная слеза выступила из внутреннего уголка глаза и медленно покатилась к губам.

Жаркое прикосновение пропустило через все тело мощный электрический разряд. Каждая клетка ожила и воспряла, точно цветок после длительной засухи. Как же не хватало его тепла и умопомрачительного аромата кожи...

Большим пальцем Давид стер влагу с моей щеки и вновь отстранился.

– Похудела, - наконец сжалился он надо мной. Я робко распахнула глаза и с жадностью нуждающегося впилась взглядом в любимое лицо. Нахмурила брови, пытаясь осознать сказанное.

Очевидное замешательство сподвигло Давида ещё на пару слов, которые воспринялись мной с большим пониманием.

– С расстояния в несколько метров я без труда разглядел твои позвонки. Так нельзя, - рокотал его голос, приятный до мурашек. Пусть в нем и сквозило раздражение, но не было той холодности и отстраненности, которой я так боялась.

– Это потому что я не могу есть, - так же сдавленно прошептала, продолжая тонуть в глубине его красивых глаз.

– Совесть мучает?
– игриво изогнул он бровь и насмешливо взглянул из-под густых чёрных ресниц.

Губы затряслись сильнее. Пришлось закусить их и зажмуриться, чтобы слёзы не хлынули водопадом. В последний раз я плакала два месяца назад в самолёте. Тогда мне казалось, что вместе с влагой из меня вышли все эмоции. Отсюда такая отстранённость к происходящему.