Насмешливый, издевательский тон парализовал. Ольховскому прекрасно известно, что не будет никаких «потом». Если сейчас я исчезну и начну вертеть задом перед носом другого мужчины, Давид возненавидит меня. Между мной и его матерью большое не будет разницы. Приласкала, обогрела и бросила. Предпочла ему другого. Он никогда не простит...

Безвыходность и страх сковали прочными путами. Сердце колотилось как ненормальное, гоняя переполненную адреналином кровь. Я безжизненным взглядом глядела на экран телефона, где в режиме реального времени группа особого реагирования обступала его машину. Давида в салоне нет, вероятно, он зашёл зачем-то в торговый центр... Один из людей в форме обьявил о готовности, ожидает только приказа.

– Да брось, - протянул он.
– Чем быстрее выполнишь задание, тем быстрее вернёшься к своему ненаглядному. Ты дочь такого же проходимца, как они все. Вы найдёте общий язык с Моретти.

– Цель приближается. Ждём команды, - рапортовал парень в форме.

– У тебя три секунды, Аня. Ему грозит лет пятнадцать, я не поленюсь и повешу ещё что-нибудь, грехов-то у него хватает. Раз, - наседает на меня этот ублюдок.

– Два... Стоит ли пара месяцев твоей жизни десятилетий его?

– Два с половиной. Не думай, что у него получится отвертеться. В этом деле заинтересованы там, - снова он показывает пальцем в небо и подносит динамик телефона ко рту, чтобы отдать команду.

Сейчас будет три... и я умру от разрывающего чувства вины, горечи утраты, осознания безысходности. Хотя, от этих чувств все равно не избавиться, какое бы я решение ни приняла. То ли я разобью ему сердце, то ли разрушу всю жизнь...

– Аня?!

– Я согласна! Согласна!!!
– проревела сквозь внезапно нагрянувшие слёзы. Как же больно, словно сердце из груди без наркоза достали с особой жестокостью. Трясущимися руками, я стерла с щек чёрные дорожки туши.

– Отбой, парни. Расходитесь, - удовлетворенно кивая, скомандовал Ольховский и вырубил телефон.

– Хорошая девочка. Покладистая. Собирай вещи, ты уезжаешь немедленно.

– Но... мне нужно попрощаться, объясниться с семьей, все обдумать..., - шмыгнула носом и наивно заморгала.

– Позвонить Давиду, - исковеркал он мою детскую интонацию.
– У тебя двадцать минут на сборы. И да, никто не должен знать об этом. Объясняйся, как хочешь, но без правды. Если Давид все испортит, твои старания будут напрасны. Он все равно сядет. Я тебе обещаю.

– Вы чудовище...

– Я делаю свою работу. А тебе советую делать свою. Качественно и с энтузиазмом.

Он поднял предплечье к уровню глаз и показательно взглянул на часы.

– Пятнадцать минут.

– Мне нужны гарантии, что вы сдержите слово!

Полковник в ночной темноте сверкнул глазами. Вынул из внутреннего кармана постановление об аресте и разорвал его на мелкие кусочки. Бумага, плавно покачиваясь в воздухе, осыпалась к нашим ногам.

– Этого недостаточно. Верните рубашку.

– Не борзей. Отдам ее и ты упорхнёшь, махнув на прощание хвостом, - он снова бросил взгляд на часы.
– Тринадцать минут. Советую поторопиться.

Все это дурной сон... Сейчас я открою глаза, а Давид лежит сзади, крепко прижимая меня к себе. Но... нет... Вместо крепких загорелых рук и облака родного парфюма, зал ожидания аэропорта и объявление о посадке на самолёт. Я не могла перестать беззвучно плакать. Слёзы непроизвольно текли и текли, словно внутри прорвало водопровод. Бесформенный свитшот с капюшоном и солнцезащитные очки на пол-лица скрывали опухшее от рыданий лицо. Телефон то и дело вибрировал где-то в рюкзаке, но я не могла найти в себе сил, чтобы взять его в дрожащие руки... Если это Давид... если он звонит или пишет, мое сердце разорвётся на миллион маленьких осколков. Мне и без того невыносимо дышать. Каждый вдох опаляет лёгкие огнём и ещё эта тошнота...

Откинулась на подголовник кресла и открыла иллюминатор. «Ты делаешь это во благо, Аня. Ты делаешь это ради него, ради его свободы. Ты виновата в случившемся и ты обязана все исправить» - как мантру повторяла я раз за разом. Становилось немного легче, а потом снова накрывала истерика.

Он не простит меня никогда...

Между нами все кончено...

Давид

Странно это все. Постигнуть разумом то, что существует где-то на уровне тонких материй не выходит, как ни пытайся. Двухметровый взрослый мужик с ранениями и бородой, с переломами и тёмным прошлым за плечами, вдруг испытывает слабость по отношению к женщине. Зависимость от ее существования и доброго расположения духа, от улыбки и, не дай Господи, слезинки.

Может, поэтому женщин называют слабым полом? Потому что они способны вызвать ту самую слабость у сильных мужчин?

Объяснению не поддаётся то, что творится в моей душе. Как и внезапный факт ее наличия. Природа заложила в мужчину какой-то дикий механизм привязанности, врубающийся на полную мощность, когда в поле его влияния попадает та самая. И вдруг вчерашний бабник, бесчувственный мудак, тиран и деспот превращается в эмпата, способного улавливать многотональную гамму женских эмоций. Которые, возможно, он сам прежде никогда не испытывал и о существовании которых даже не догадывался.