Росита чуть помолчала, а затем спросила неуверенно:

– Да как мне остаться-то? Я не гостья. Погадала, получила деньги – и пошла вон...

– Они собираются разойтись засветло. Вот и скажи хозяйке или хозяину, что самое верное гадание – на рассвете, с первыми солнечными лучами. Не мне учить тебя вранью. А я уйду затемно.

Росита медленно кивнула:

– Пожалуй, это я сумею.

– Тогда слушай. Споешь хозяевам романс о том, что лучший жених для их дочери – барон Лансио ду Арте.

– Что еще за барон? Откуда он взялся?

– Из поместья возле Сьерра-Тахо.. Ну, это я.

– О боги, Старшие и Младшие! Дик Бенц, ты рехнулся?

– Угу, уже и сам так думаю...

* * *

Вернувшись в столовую, Бенц воздел руки к потолку и заявил сгорающим от любопытства гостям:

– Невероятно! Она читала прошлое, как по книге. И столько сказала о будущем...

Тут он бросил взгляд на хозяйскую дочку, с подчеркнутым смущением отвел глаза, вернулся на свое место за столом и. не дожидаясь, пока подойдет слуга, налил себе вина.

9

Я принял, как святыню, в руки

Ее, закрытую фатой,

И весел – были тихи звуки,

И челн – был призрак над водой.

Она не молвила ни слова

И не явила нам лица,

Но громче ропота морского

Стучали сильные сердца!

(В. Брюсов)

Пока гости по одному выходили в голубую гостиную и возвращались оттуда, преисполненные изумления и восхищения, Дик вовсю ухаживал за эдонетой Хасинтой, не забывая при этом поглядывать на большие напольные часы.

Когда время приблизилось к полночи, Дик перевел разговор на прелестный обычай спандийцев – разводить на плоских крышах цветы.

Дамы оживились, наперебой принялись рассказывать, какие цветы растут в их «поднебесных садиках».

Эдонета Хасинта произнесла застенчиво:

– Наш «садик» не очень хорош, но оттуда просто волшебный вид на море. Особенно в лунную ночь, это просто сказка!

«Умница!» – воскликнул про себя Бенц.

Судя по довольной улыбке, скользнувшей по губам хозяйки, эдона Мирита подумала то же самое.

– В нашей жизни так не хватает сказки! – сказал Дик нежно. – Хотел бы я хоть одним глазком увидеть с вашей крыши луну над заливом! Может ли скромный гость попросить вас, эдонета, стать его проводницей?

– Ах, надо спросить маменьку!

Эдона Мирита (которая уже побывала у гадалки и выслушала намеки на счастье, грядущее от Сьерра-Тахо) сочла просьбу гостя скромной и приличной. Лишь строго сказала дочери, чтобы та возвращалась через несколько минут и обязательно набросила мантилью – ведь наверху холодно!

* * *

Шлюпка зависла у края крыши. Сидевший на корме пожилой леташ явно нервничал (и Бенц вскользь понадеялся, что его волнение не передастся лескату). На мрачном лице Сайхата даже в лунном свете можно было прочесть, что он уже потерял остатки терпения и готов прорваться в дом, снося на своем пути все живое и неживое.

Эдонета Хасинта от волнения закрыла лицо мантильей. Девушка не ответила на быстрые, жаркие слова халфатийца, но вцепилась в его руку обеими руками, и жест этот ни в коем случае нельзя было истолковать как «ах нет, верните меня домой, к маме!»

По правде сказать, у Дика шевелился на душе червячок: а вдруг Сайхат – хитрый мерзавец? Похитит девушку и продаст в рабство... а он, Дик, выходит, сообщник негодяя? Но при взгляде на халфатийца он успокоился. Этот парень свою подружку не отдаст никому и ни за какие пряники!

– Меня не забудьте! – напомнил Бенц влюбленным. – А то как я вернусь к гостям?

– О да, конечно, да! – виновато отозвался Сайхат. – Прыгай на корму, да наградят тебя все боги этого мира!

Шлюпка взмыла вверх. Халфатиец мягко усадил девушку на скамью, сел рядом, успокаивая, а потом огляделся – и устремил взор себе под ноги.

«А ведь для него этот полет – прегрешение против веры! – сообразил вдруг Бенц. – Пророк Халфа запретил летучие корабли! Да... крепко же зацепила парня эта сероглазая барышня!»