– Лита остается на палубной вахте, вы с Марой и Олухом – в «мокрый трюм». Отдраить щель по штирборту.

Вместо того чтобы привычно откликнуться: «Да, боцман!» – илв тихо попросил:

– А можно Мару не будить? Мы с Олухом вдвоем управимся.

Хаанс обернулся и устремил на забывшегося леташа особый боцманский взгляд, увесистый и неотразимый, как выстрел копьемета в упор. Илв даже отшатнулся.

Но боцман не подкрепил взгляд ударом кулака. Лишь сказал веско:

– Нельзя. Принять лескатов – забота пастушки. Исполнять!

– Да, боцман, – поспешно исправился оплошавший леташ.

– Ступай, – кивнул боцман, строго глядя в очерченное лунным светом лицо илва.

Когда-то Хаанс с трудом привыкал к взятому на борт новому леташу. Нет, правда, ведь морда страшенная: вытянутая по-волчьи, с клыками, только что без шерсти. Но теперь эта физиономия уже стала свойской, приятельской. И если какой-нибудь чужак кличет илва «бритой собакой», боцманский кулак самому шутнику наводит на роже красоту неописуемую…

Тут боцман прервал праздные размышления: лунную дорожку пересекла массивная тень – и снова скрылась во мраке.

Вот уж леската с лодкой боцман не спутает даже во хмелю!

Тварюшки плывут медленно. Это они только взлетают шустро, а гребут лениво, как ни понукай. Пока доберутся – как раз команда отдраит щель.

За спиной послышались поспешные шаги. Боцман оглянулся и увидел Мару и Олуха в прозрачном неярком сиянии магического светильника: Филин поднял тяжелую крышку люка. И он же первым успел скользнуть в струящийся из люка свет.

Боцман ухмыльнулся: Филин бережет Мару от тяжелой работы! Будь илв человеком, можно было бы спорить на делер против полушки, что эти двое – полюбовники. Уж очень друг за дружку стоят. Мара не хуже няньки печется, чтоб ее друга кто не обидел или не обманул: илв все-таки людские порядки нетвердо знает. А Филин норовит за Мару работу сделать.

Но илвы не люди, у них самок нет. Как они плодятся – о том боцман не спрашивал. Но понятно, что уж человечья-то баба илву и вовсе ни к чему. Стало быть, никакие они не полюбовники, а что сдружились, так это уж их дело…

Внизу стукнула, откидываясь наружу, крышка щели. И сразу, словно дождавшись этого звука, от воды взлетело негромкое:

– Эй, на «Миранде»!

– Поднимайся, Отец! – отозвался Хаанс.

– Да, боцман!

От темной воды оторвался, закрыв край лунной дорожки, гигантский пузырь, всплыл в воздух, завис у борта. Теперь Хаанс видел, что на темной шкуре леската плашмя лежит погонщик.

– Эй, в трюме, все от щели! – распорядился Отец. – Простак, хороший мой, пусти меня вперед, а то придавишь!

Погонщик перекатился на откинутую крышку щели и исчез в трюме.

Лескат помедлил, а затем сбросил лишний водород через клапан на спине, стал плоским и медленно, неуклюже протиснулся в щель.

Боцман перевел дыхание – но тут же снова напрягся: Лапушка принялась выкидывать штуки. Она поднималась к самой щели, разом сбрасывала водород и плюхалась в море с таким плеском, что и на берегу, небось, слыхать было, а волна от падения чуть заметно качала «Миранду».

Боцман давил в горле брань, суеверно боясь сказанным вслух словцом помешать погонщику, который молча зовет эту мокрую паршивку…

Наконец Лапушке надоело озорничать, и она скользнула в бортовую щель куда изящнее, чем это проделал Простак. Боцман про себя вознес хвалу Вильди за его милость: бывало иногда, что разгулявшийся лескат ненароком проламывал борт.

– Ох, Отец, намаемся мы с нею! – донесся снизу голос Мары.

– А ты не загадывай наперед, дочка, не загадывай… Филин, Олух, задрайте щель и ступайте наверх. Все пойдемте отсюда, пусть тварюшки полежат в тишине, вспомнят трюм. А мне в сухое надо переодеться, вымок я…

Боцман представил себе, как все четверо гуськом шлепают по мокрому бортику, как поднимаются наверх… а, вот они как раз на палубу поднялись…

Но, конечно, в воображении боцмана не мелькнула картина того, как юнга Олух, проходя по люку грузового трюма, споткнулся о защелку, запрыгал на одной ноге и, прихрамывая, поспешил за остальными, чтоб его ненароком не закрыли внизу. И не заметил неосторожный мальчишка, что сбил в сторону вертушку-защелку.

И конечно же, не представил себе боцман, что позже, когда палубный люк будет заперт, крышка грузового люка тихо приподнимется…

Солнце вставало над Порт-о-Ранго, заливая рассветным прибоем гребень старой крепостной стены.

В его лучах, скользнувших на задворки окраинного кабака «Чарочка», одноглазый моряк тряс за плечо своего приятеля, застывшего с выпученными глазами:

– Эй, Сим, ты чего?.. Сим, очнись, тумба ты причальная! Вылупился… как будто тебе Гергена улыбнулась!

Сим судорожно глотнул воздух и попытался заговорить, но это у него не получилось. Даже сквозь загар видно было, как он побледнел.