Гуля тщательно вымылась, жалея в эту секунду о том, что не забрала из города пару бутылочек геля для душа, которые остались в квартире бабушки, где сейчас вероятней всего жила ее сводная сестра.

В тот момент Гуле было совсем не до этого, а сейчас она не представляла даже, продается ли нечто подобное в деревне. И если да - то какая здесь могла быть цена.

Жаль, она не догадывалась, что аромат ее тела был самым желанным и пленяющим для медвежьей души Грома.

Вся она была настолько желанной и особенной, что сдерживаться уже просто не было сил.

Девушка не знала, что в лесу было неспокойно лишь по той причине, что Гром врался к ней, словно сумасшедший, оттого и стоял такой треск и грохот, что перепугалась добрая половина деревни.

И хорошо, что никто не подозревал, что такое иногда случалось, если два берсерка бились и кидались друг на друга.

Но не чтобы убить, а чтобы уберечь глупых людей и тайну своего рода.

Еще одна поляна была разнесена в щепки и пыль, пока Буран держал своего огромного эмоционального друга, чтобы тот не перебил пол деревни молодежи за то, что они были рядом с Гулей, и не контролировали свои мысли, эмоции и руки, которые Гром стремился вырвать.

Да, он заработал пару переломов, но к счастью справился с поставленной задачей, хоть и матерился так, что Гром криво усмехнулся, виновато выгибая брови:

– И ведь не стыдно же! К королю же обращаешься!

– Да этого короля!...

Буран снова разразился ругательствами, недовольный тем, что заработал перелом носа.

Очередной!

Уже как минимум четвертый!

Хрен с ними со сломанными ребрами – хоть и неприятно, но не смертельно. И потом их ведь не видно.

А тут лицо! Самая выпуклая часть тела, не считая бедер и того, куда обычно смотрели большинство девушек так же часто, как и на лицо!

– Сто раз тебе говорил бить только по торсу!

– Прости, дружище.

– «прости, дружище!» - пробурчал Буран, вправляя нос, откуда до сих пор хлестала кровь, - Марш домой! Мыться и спать! Если увижу тебя до рассвета – точно сломаю еще что-нибудь!

Если бы Гром не считал себя виноватым - хрена лысого он бы послушался и поплелся молча в дом, стряхивая с себя опилки, хвоинки и мох, который торчал в растрепанных волосах.

Первым по плану было посещение бани, которую Гром сначала растопил и нагрел так, что у любого нормального человека от температуры глаза бы вылезли на лоб и там бы благополучно пригорели.

Но он-то нормальным никогда не был.

Как и не был человеком.

Медведи и холод и жару переносили спокойно. Особенно холод.

Можно было бы не устраивать такую жару, но Гром решил, что жар бани возможно хоть как-то уравновесит тот жар, который бурил внутри него самого.

Бурлил, жалил, сводил с ума и никак не утихал.

Помогло ли это ему?

Совсем нет.

Сердце продолжало колотиться, как бешеное, а тело скручивало от болезненных спазмов, потому что он хотел быть вовсе не здесь. И не один.

Он убежал бы к своей девчонке без оглядки как был, но Буран был прав в каждом слове, когда говорил о том, что пути назад не будет, и если он сделает больно девушке своей силой и страстью, то сломает и без того хрупкое доверие, что зародилось между ними.

Пока все шло хорошо, не считая слегка поломанной печи в ее доме.

И было важно, чтобы и дальше все шло не хуже.

Гром встал в полный рост и вылил на себя ушат ледяной воды, подставляя лицо под струи, и ощущая, как кожу стало покалывать от перепада температур, но и от этого легче не стало.

Он хотел ее.

Как может хотеть только зверь.

Дико, безудержно, с такой жаждой, на которую люди были не способны, а потому понять его не смогли бы.

Медведь провел ладонями по своему телу, которое так любили женщины за мощь и габариты, и глухо выдохнул.

Он прекрасно понимал, как тяжело будет хрупкой и нежной девочке принять его в себя, особенно первое время, когда боль будет сильной, и раны будут заживать мучительно и долго.

Но другого пути у них просто не было, потому что он ее от себя уже не сможет отпустить.

– Ты еще не успокоился. Куда ласты намылил?

Буран вошел в баню, первым делом принявшись смывать кровь с лица и торса.

На первый взгляд он был спокоен и вполне расслаблен, но Гром чувствовал его слишком хорошо, чтобы сказать, что так было на самом деле.