– Да я сегодня же в другую избу от вас переберусь! – бубнила Марьянка. – Я не собираюсь и дальше под одной крышей с палачом жить! И не смотри на меня! Каждый твой взгляд как грязь прилипает!

– Марьянушка! Тьфу ты, Борька! – простонал Машков. – Как не понимаешь! Это ж приказ был! С приказами не поспоришь!

– Поспоришь!

– Но не с Ермаком!

– И с ним!

– Да тогда б я третьим на том плоту оказался!

– Да я бы ради такого случая с Ермаком в одной постели ночь провела! Праздничную!

– Марьяша… – Машков закатил глаза, словно собирался рухнуть без сознания. – А что мне делать-то было? Они ж душегубы!

– У тебя, что, кинжала нет?

– А при чем здесь кинжал?

– Да я бы их на твоем месте сразу из милости прирезала.

– Так вот ты как говоришь? – еле слышно ахнул Машков.

– Не глухой, слышишь же.

Машков фыркнул.

– А тебя, девонька, опасаться следует! – бесцветно заметил он.

А Марьянка негромко процедила:

– Вот и хорошо, что ты это наконец понял, старый потертый медведь!

В жаркий полдень Ермак решил отпустить казаков по домам. Как побитые собаки, брели они в свой городок. И только Ермак с Машковым и священником остались на берегу.

– И когда мы их заберем оттуда? – взволнованно, с надеждой даже спросил казачий поп.

– Вообще не заберем, – Ермак повернулся к Машкову. – Плыви к плоту и перережь веревки с грузилом. Пусть себе по речке-речушке плывут. Коли Бог пожалеет их, выживут…

И Машков вновь поплыл к плоту, оглядел приговоренных. Глаза казаков были открыты, но из открытых ртов не раздавалось больше ни звука. Они все еще жили, но были уже близки к безумию. Искра разума почти затухла…

Иван Матвеевич Машков перерезал веревки с камнями, утлый плот пришел в движение и поплыл, лениво покачиваясь на волнах. Мешки с приговоренными покачивались в воде, то ныряя, то вновь появляясь на поверхности.

Внезапно Машков вздрогнул всем телом, судорожно цепляясь в борта лодки. Один из приговоренных, казак Андрейка, начал дико, безудержно-безумно смеяться. Он смеялся до тех пор, пока не захлебнулся водой.

– Так должно быть! – твердо сказал Ермак вернувшемуся на берег Машкову, смертельно бледному и дрожащему всем телом. – А как бы ты, Ваня, удержал за одним частоколом почти тысячу человек? А к следующему году нас точно тысяча будет, уверен в том. Об этой казни ватага долго будет помнить!

Одной из последних покидала берег Марьянка. Она прошла мимо сидевшего у воды старика, даже не глянув в его сторону. И только когда он негромко свистнул, девушка дернула головой. Замерла, а потом осторожно присела рядом, воровато оглядываясь по сторонам.

– Папенька… О, Господи, ты все видел?

– Все, доченька. – Лупин вытер нож, которым нарезал колбасу, о грязные портки. – Ну, ты и дьявола себе отыскала, что уж тут скажешь!

– Но ведь это Ермак приказал ему! – Марьянка зло сплюнула под ноги. – Не сам же Иван в палачи вызвался, папенька. И он больше никогда впредь так не сделает! Уж об этом я позабочусь!

– Ты? – Александр Григорьевич в ужасе глянул на свою дочь. – Даже ты не в силах сделать из казака богобоязненного человека.

– Нужно время, – она надвинула шапку на брови, хлопнула старика по плечу. – Сколько нужно времени, чтобы приручить медведя танцевать по ярмаркам? А с Машковым посложнее, чем с мишкой косолапым, будет! – девушка улыбнулась. – Как дела у твоих лошадок, папенька?

– Хорошо! Теперь ни одна скотинка не болеет, – Лупин шумно вздохнул. На сердце у него было муторно, словно кошки скребли, а то и кто мельничный жернов навалил. – И как только можно любить такого человека, как Машков?

– Не знаю, папенька. Все слишком уж внезапно вышло! – Марьянка передернула худенькими плечиками. – Кто может объяснить, откуда звезды на небе? – спросила девушка.

– Бог их сотворил, Марьянушка.

– Вот и любовь все тот же Бог сотворил! Разве дозволено спорить с Богом?

И она пошла прочь от отца, пошла в ставший привычным казачий городок.

«У меня чертовски умная дочь, – подумал Лупин с гордостью. – На все-то у нее ответ найдется. И только одного она не ведает: как будет скрывать в долгом походе на Мангазею, что она девка».

И смертный ужас вновь ухватил мерзкими щупальцами сердце Александра Григорьевича Лупина.

О Машкове можно думать все, что угодно, но, как мужчина, он заслуживал только сочувствия.

В «веселом доме» казаков ждали приветливые молодухи. Была там и черноокая Оленка, и фигуристая Иринка.

Ермаковы люди ели, пили, обнимали девиц и всем были довольны. Причем все! За исключением одного человека в ватаге!

Только Машков жил, как монах. Он поглядывал на Марьянку голодными глазами, помнил о своей позорной ране и опасался повторить ухаживания.