Когда Ермак вместе с ватагой направлялись в «веселый дом», Машков с горестным видом сидел в избе и проклинал тот самый день, когда он увидел Новое Опочково. И горько сетовал на судьбу.

– Я ж мужик! – выкрикнул он однажды, когда Ермак вместе с отцом Вакулой в подпитии отправились навестить молодок. – Ты хоть понимаешь, бесстыжая, что такое мужик?

– Наверное, кто-то, на кого ты по виду отдаленно смахиваешь! – отозвалась Марьянка. Слова, способные вывести Машкова из равновесия.

– Я взорвусь, я не выдержу!

– Интересно будет посмотреть, Иван свет Матвеевич!

– Да скорее ослепнешь! Черт побери, посмотреть хочешь? Это несложно, стоит мне только портки стянуть.

Марьянка нежно улыбнулась. Затем вытащила из ножен кривой кинжал и положила на колени.

– Мешающие веточки срезают, – спокойно заметила она. – Так что осторожнее, Иван, Матвеев сын.

– И ты бы это сделала? – выдохнул он, чуть подаваясь назад.

– Ни на секундочку не задумываясь.

– Бедный я, бедный! – выкрикнул Машков. – Сколько же мне еще мучиться? Я ж люблю тебя! Слышишь ты, люблю! Марьянушка, за что ж мучаешь-то так? – он отошел на безопасное расстояние и более отважно заявил: – Ведь ты же тоже любишь меня!

– Да! – отозвалась девушка. Впервые признаваясь в собственных чувствах. Машков вздрогнул, пригладил рукой взлохмаченные волосы и шумно вздохнул.

– Ты… ты сказала это, – прошептал он. – Ты и в самом деле любишь меня?

– А чего бы мне иначе с казачьей ватагой шататься?

– И что дальше? Неужто любить друг друга нам только в сновидениях суждено? Марьянушка, неужто женщина способна тоску любовную выдерживать? Я не знаю, я не знаю. Или бабы иначе, чем мы, устроены?

– Вряд ли, Иван Матвеевич.

– Ну, так иди же ко мне! – он вскинул руки, а она – нож.

– Ты все еще казак! – растягивая слова, протянула Марьянка.

– А я и не буду другим! – рыкнул он.

– Тогда у нас с тобой так ничего и не выйдет, медведушко, – спокойно отозвалась девушка. – Тогда вот и лопайся! Только на улицу сначала выйди…

Машков с громкой бранью выскочил из избы. Упал на скамью перед домом, поддал сапогом ком земли и тоскливо закрыл глаза.

И не верится даже, как быстро пролетел тот год. Совсем ведь недавно было лето, можно было поваляться в мягкой траве-мураве, и вот уже налетел с севера холодный лютый ветер, разогнал летнюю истому. Неделю целую шли беспрерывные дожди, земля набухала влагой, дороги вмиг стали непроезжими, а небеса нависли над землей так низко, что протяни руку и… А потом повалил снег, начался мороз лютый, Кама-река замерла, орельцы прорубили полыньи во льду, чтобы воду брать да рыбу ловить. Над побелевшей землей нависло глубокое молчание.

Из города выходили лишь охотники – кто на санях, а кто и пешим ходом. Вылавливали лис, стреляли куниц и соболя, волчьими шкурами не гнушались. Богатство несметное стекало в закрома к Строгановым со всех сторон.

А казаки вот скучали. Неужели они добрались до земель Пермских, чтоб в шинке сидеть да баб щупать?

Не Строганов ли наобещал им огромную добычу в Мангазее хваленой? Они пришли покорять, православных от нехристей басурманских кучумовых защищать по ту сторону Пояса Каменного. Каково это – мечтать о золоте и самоцветах, а ходить с пустыми карманами? Скукотища смертная – служба царская. И тогда Ермак занялся делом, повергнувшим казачью вольницу в немое удивление.

Началось все с того, что атаман произвел смотр всему своему славному «лыцарству». Войско Строгановых к тому времени разрослось и насчитывало уже восемьсот сорок человек. Их-то Ермак и поделил на конные отряды, так называемые сотни, каждой из которых командовал свой собственный атаман. За ними следовали есаулы и сотники… Старый казачий воинский порядок, позабытый, вроде бы, в прошлые дикие годы кровавых разбоев, вновь оживал на глазах. Верховное командование «лыцарством» взял на себя батько, атаман над атаманами, Ермак Тимофеевич. Правой его рукой по-прежнему оставался Иван Машков, тут уж ничего не изменилось.

Нужен был лишь некто, кого сегодня мы бы назвали «адъютантом его превосходительства», кто успевал бы повсюду с ермаковскими приказами на быстром коне.

На эту роль Ермак выбрал «Борьку». У Машкова глаза от ужаса на лоб полезли, когда Ермак добродушно облапил «осчастливленную» Марьянку.

Лицо девушки к тому времени утратило детскую округлость, расцветая своеобразной, озорной какой-то красотой. Хитрые голубые глазищи, мягко изогнутые губы, ямочки на щеках – Иван Матвеевич терял голову. И мечтал только о том, что сможет поцеловать такой рот. «Пресвятые угодники, да у меня, верно, сердце биться перестанет, когда я все-таки обниму ее…»