— Глянь-ка, братец, — обращаясь к отцу, говорил Газар, — возятся, что маравьи.

«Маравьями», то есть муравьями, были мы, школьники. Другая группа учеников чистила, убирала новое здание, где с 1 сентября начинались занятия, а также наводила порядок в старом, отданном под обувную фабрику.

31 августа стало одним из счастливейших дней в нашей жизни. Новая школа уже была готова принять учеников. Школу отгородили от церкви высокой стеной. Трехэтажное здание из розового туфа блестело под лучами солнца, щедро льющегося в классы и коридоры. Парадный подъезд украсили цветами, ветками, плакатами, лозунгами. Перед школой была маленькая площадь, такая ровная и гладкая, что обитатели квартала просто диву давались.

— Вот это да! — говорил Газар. — Всякое видал, но чтоб земля была такой ровной…

Отец Погоса, Торгом, один из строителей нашей школы, улыбался с гордостью:

— А ты как думал? Аспальт это, аспальт…

К вечеру родители и учащиеся собрались в школьном зале. С высокого потолка свисала огромная люстра.

Все с нетерпением ожидали начала торжества. Я и Чко сидели в комнате за сценой. Мы в этот день должны были выступать: Чко — петь, а я — декламировать. Я успел прожужжать всем уши, несколько дней подряд повторяя стихотворение, и все боялся сбиться. И Чко на всякий случай прихватил книгу.

— Смотри, если забуду, подскажешь, — твердил я.

А Чко смеялся:

— Ну ладно, понял, хватит трусить.

А сам небось тоже волновался.

Занавес из зеленого бархата все не поднимался. На сцене стоял стол, покрытый красным сукном, были расставлены стулья. В этой же комнате, где были я, Чко и другие участники самодеятельности, собрались руководители школы. Ждали наркома просвещения, который обещал прийти на наш праздник.

Он вскоре пришел. Пока шла торжественная часть, мы пробрались в зал. Мариам-баджи и Каринэ усадили нас рядом с собой. Занавес поднялся. На сцене, за столом, сидели члены родительского комитета, бывший керосинщик Торгом, которого теперь называли не иначе, как «мастер Торгом», товарищ Аршо, две учительницы, а в середине — товарищ Смбатян с наркомом. Товарищ Смбатян встал, позвонил в колокольчик и предоставил слово наркому.

Нарком улыбался, из-под пенсне блестели его умные, добрые глаза.

— Товарищи!..

И слова приветствия поплыли в зал, прошли над рядами, прозвенели под потолком, нашли дорогу к сердцу каждого.

— Товарищи, в нашей стране начинается повое завтра, такого еще не было в мире. Кто был никем, тот станет всем! Наши хижины превратятся в дворцы, узенькие улицы — в широкие асфальтированные проспекты. Под каждой крышей поселится счастье, свободная и веселая жизнь. Это будет так, потому что этого желает наш народ, наше правительство…

Это были не слова приветствия, а прекрасная поэма о новой жизни, о нашем чудесном городе, одной из первых новостроек которого была эта школа.

Наступили сумерки. Но вдруг все кругом озарилось ярким светом. И, словно не уместившись в зале, свет хлынул водопадом из дверей и окон. Это электрическими огнями вспыхнула огромная люстра.

В зале раздался гром аплодисментов, веселые возгласы, смех, а с большого портрета, увешанного гирляндами цветов, всем нам улыбался Ильич…

УТРО ГОРОДА

Едва вылупившемуся птенцу, наверно, кажется, что мир — это гнездышко, сплетенное из прутиков, где греет его и братьев материнское крыло. Но проходят дни, и птенец с удивлением открывает для себя ветку дерева, зеленый листок и ту страшную пропасть там, внизу, — мир неведомый, удивительный…

Бегут дни, его нежные крылышки обрастают перьями, и все чаще высовывается он из гнезда — поглазеть на окружающее. И вот наступает день, когда мать в первый раз учит его летать… И если посчастливится уберечься от коршуна, мир его ширится с каждым днем, и расстояние до земли уже не кажется пропастью, мир выходит за пределы двора и простирается далеко-далеко… Конечно, ему бывает порой страшновато, но теплое весеннее солнышко греет так ласково, что сердце птенчика радостно бьется от необъяснимого счастья…

Нечто подобное испытывал и я, когда кончилось мое детство и пришло отрочество.

После смерти Врама и тех событий, которые сделали меня и Чко героями, мир заново открылся нам, разбежался за пределы нашего квартала, оставив позади и цирюльню «Жорж»., и «контору» зурначей, и ряды жестянщиков…

Мариам-баджи, с тех пор как она удочерила Каринэ, будто подменили.

— Ишь, соловьем заливается! — трунил над ней дголчи Газар.

Теперь каждый вечер жители нашего двора, выключив экономии ради свет в своих комнатах, собирались во дворе под тутовым деревом, куда от уличного фонаря падал тусклый свет. Приходила сюда и Мариам-баджи с Каринэ. И когда мы просили баджи что-либо рассказать нам, она уже не отнекивалась, как прежде. Но ее сказки потеряли былое очарование. Мы подросли, да и Мариам-баджи изменила «стиль» своего повествования.

Мы все уже читали книги. Читала и Каринэ, а Мариам-баджи, наслушавшись нашего чтения, стала щедро сдабривать свою некогда простую, естественную речь разными «книжными» словечками: