Десять шелковых бабочек на черных и светлых головках, десять девочек в чистеньких платьицах. Десять стриженых голов, пахнущих солнцем, десять мальчишек в белых блузах и синих сатиновых штанишках, которые, конечно, были не столь безукоризненно чисты, как платья девочек…

Но в глазах всех этих малышей, казалось, притаились тысячи чертенят.

Старшая воспитательница интерната представила меня моим будущим ученикам в светлом зале с концертным роялем в углу. Когда она вышла, я внимательно оглядел своих подопечных и заметил, что они никак не могут усидеть на своих маленьких и очень удобных стульчиках.

Решив с первого же дня добиться «идеальной дисциплины», я сказал:

— Ну, ребята, каждый день по одному часу я буду заниматься с вами музыкой. Будете вести себя хорошо — буду вас любить. А если нет — то знаете какой я строгий?..

Сначала фыркнула голубоглазая рыженькая девчонка с веснушками. За ней остальные.

Я сделал сердитое лицо и спросил ее:

— Тебя как зовут?

— Нунуш.

— Как?

— То есть Назик.

— Почему ты смеешься?

— Так ведь Айк меня щекочет.

— Айк!

Поднялся худенький черненький мальчонка, сидевший рядом с Нунуш-Назик.

— Это не я, товарищ Рач, руки сами…

— Пусть станет в угол, — предложил кто-то.

Айк уже надул щеки, вот-вот расплачется, когда я не выдержал и рассмеялся. Всю мою «строгость» как ветром сдуло. Засмеялись и остальные. Щеки Айка опустились, он раскрыл рот, потом, улыбаясь, громогласно заявил:

— И вовсе он не строгий, ни капельки…

Через две минуты в зале поднялся невозможный переполох. Меня со всех сторон облепили мальчишки и девчонки… Так «неорганизованно» и прошел этот урок.

Правда, мы спели вместе одну песенку. При этом каждый из моих воспитанников старался перекричать другого, но урок, к которому я столь тщательно подготовился, не получился.

Расстались мы друзьями.

Вошла старшая воспитательница, отправила детей в соседнюю комнату поиграть в мяч, а мне сказала:

— Хорошо было.

— Что хорошо?

— Все. Я наблюдала в приоткрытую дверь, вы прекрасно занимали ребят.

Она улыбалась, но мне показалось, что она смеется надо мной.

Я опустил голову и виновато произнес:

— Возьмите другого, я действительно не могу воспитывать.

Но она не смеялась. Я, кажется, и впрямь удачно провел урок…

Ребятишки с веселым гомоном проводили меня до дверей. Нунуш-Назик, ухватившись за мою руку, доверчиво, как старому знакомому, говорила:

— Завтра мы опять будем петь, правда? Потом научимся играть на рояле, да?.. Потом…

Мне наскучило называть моего коротышку-друга таким длинным именем — Врамшапух. Конечно, можно было разбить Врамшапуха на Врама и Шапуха, но эти имена, по-моему, подходили взрослым мужчинам. К тому же имя «Врам» было для меня связано с печальными воспоминаниями, а «Шапух» слишком непривычно — так звали, кажется, какого-то персидского шаха, о котором я читал в одном историческом романе. И понемногу от длинного имени моего друга остались рожки да ножки — «Врамшапух» превратился в «Шапа».

Когда я забывал о «строгости», к этому имени прибавлялось «джан» и получалось «Шап-джан». Честно говоря, быть строгим с Шапом было невозможно.

Три раза в неделю, точно в назначенное время, он топал короткими ножками по деревянной лестнице Папаянов. Егинэ спешила навстречу, чтобы помочь малышу раздеться. Потом Шап входил в комнату, раскрасневшийся, с необычайно надутыми щеками.

— Здравствуй, Шап, — говорили ему я и товарищ Папаян.

— Здрасте, — улыбаясь, бормотал Шап.

Всякие лакомства, которыми Егинэ пичкала его в коридоре, мешали Шапу говорить. Товарищ Папаян задавал ему несколько вопросов: «Как здоровье папы? Поправился ли Бардугимеос?» (так звали одного из братьев Шапа) и т. д. Потом с книгой уходил в спальню. Вслед за ним уходила и Егинэ. Но каждый раз, прежде чем уйти, она находила повод обнять и расцеловать Шапа. Он и правда был очень симпатичный.

Я учил с Шапом ноты. Потом, ударяя одним пальцем по клавише, говорил:

— А ну, Шап, повтори-ка эту ноту.

Голосок у него был неважный, но зато слух изумительный. Он почти никогда не ошибался. Иногда я брал сразу несколько нот. Шап старательно пропевал их. Потом я играл ему.

Так мы занимались с Шапом. Иногда он прерывал меня, чтобы сообщить «тайну»:

— Сегодня тетя Егинэ дала мне чучхелы.

Он доставал из кармана часть угощений, которые, по обыкновению, оставлял для меня, я же со своей стороны просил передать все это Бардугимеосу и другим братьям Шапа.