— Юное сие Государство это убьет, если они не поберегутся.

— Что? Виски?

— Подоходный налог. Я убежден, что это безнравственная форма налогообложения.

— Означает ли это, что платить подоходный налог грешно?

— Ну, нет. По совести, всяк имеет право выбирать меньшее из двух зол. Но тяжкий подоходный налог подрывает предпринимательство и инициативу — ив конце концов порождает уныние и национальный упадок.

— Общеизвестно, — напомнил ему Мик, — что страна столетиями подвергалась жестоким непомерным налогам и эксплуатации и от Британского правительства, и в кабале этих продажных безжалостных негодяев — отсутствующих помещиков{99}. Великий Голод{100} — результат того режима.

— Ах, скверные то были времена в прошлом.

— И надеюсь, не обижу ваше преподобие, обратив внимание на ужас церковной десятины, когда нищее крестьянство вынуждали поддерживать Церковь, в которую они не верили и от которой им не было никакого прока.

— Именно, именно. И это во времена, когда родных им священников травили и искореняли.

— Совершенно верно.

— Но… но, повторюсь, средства от всех этих давних, необоримых зол —> не сей возмутительный подоходный налог. Он не только плох сам по себе, но и вовсе не подходит экономике страны.

Таков был предмет их разговора, и Мик, в свою очередь, заказал еще две порции выпивки. Беседу эту он счел бесплодной и бестолковой.

Убравшись оттуда, он прошел изрядное расстояние до другого конца городка — чуть ли не до задворок, в сторону Раша. Публичные заведения обычно не таятся, но Мик почти проскочил мимо одного, и насторожил его лишь задышливый скрежет штопора. Низкая кровля была крыта соломой, а внутри, в медленном свете пригашенных масляных ламп, выпивали миролюбивые мужчины — в основном портер, пинтами. Беседа шла праздная, негромкая, и Мик отчего-то почуял, что многие клиенты здесь — отставные рыбаки. Он попросил местного приказчика, опрятного моложавого человека, о привычном своем янтарном напитке и удивился, услыхав, как тот говорит:

— Дивный сумерок нынче, — и тем выказывает свое происхождение из дальних северных краев.

Мик ощущал усталость, но был начеку. Свет масляных ламп был мягок, приятен, покоен, как керосиновый, но он внезапно подумал, что услышал, как чей-то голос говорит тоном, от которого Мик вздрогнул. За перегородкой со стороны клиентов он увидел еще одного подавальщика напитков за стойкой, в глубине заведения. Староватый, худой, слегка сутулый, в очках. Густые седые волосы зачесаны со лба назад. Сердце у Мика принялось колотиться. Божечки, неужели нашелся Джеймз Джойс?

Он допил свое, тщательно и вдумчиво, а затем отправился искать уборную, коя всегда находилась на задах дома, обращенного к улице. Возвращаясь, он помедлил в глубине зала. Пожилой человек неуверенно двинулся к нему, помаргивая за толстыми линзами.

— Маленький светлый херес, пожалуйста.

— Разумеется.

Человек этот, занявшись заказом, был точен и спокоен в движениях. Станет ли он разговаривать охотно, задумался Мик. Что ж, его задача — выяснить.

— Довольно людно в городе, — любезно сказал он. — Однако и впрямь ли так или нет, не уверен: я тут, к сожалению, редкий гость.

Ответ прозвучал с дублинской интонацией, довольно безошибочной, и дружелюбно, словно из подлинной чуткости натуры.

— Ах, думаю, дела в городе в этом году хороши. Конечно, у нас тут тихий угол — и слава богу.

— Вы местный, видимо?

— Нет-нет. Вовсе нет.

Мик поигрался со своим стаканом, выказывая невозмутимость.

— Моя краткая поездка в Скерриз, — отметил он, — вообще-то не ради отпуска. Я приехал сюда поискать кое-кого, кто, похоже, в городе.

— Родственника?

— Нет. Человека, мною очень чтимого, писателя.

— А. Да?

— Дорогой мой сударь, не возьму на себя дерзость спрашивать ваше имя. Я сам его вам назову.

Слабые глаза, казалось, вслепую тыкаются в стеклянные стены пред ними.

— Назовете мне… мое имя?

— Да. Ваше имя — Джеймз Джойс.

Словно камень уронили свысока в недвижимый омут.

Тело напряглось. Человек нервно провел рукой по лицу.

— Тише, прошу вас! Меня под этим именем здесь не знают. Я настаиваю, чтобы вы уважали мои обстоятельства.

Голос тихий, но встревоженный.

— Конечно, уважу, господин Джойс. Более никаких имен. Но я по-настоящему рад встретиться лицом к лицу с человеком ваших достижений. Высоко имя ваше в мире. Вы замечательнейших писатель, новатор, несравненный летописец Дублина.

— Ну что вы, право.

— Не сомневаюсь ни в одном слове.

— У меня была суматошная жизнь. Туда-сюда, сами понимаете. Последняя война оказалась для всех очень злосчастной. Ни вещи, ни люди уж никогда прежними не будут. Правление Гитлера — чудовищная история. О да, люди страдали.