Кшепшицюльский(наслаждаясь паузой). Философский разговор заведут.

Глумов. Философический?

Кшепшицюльский. Философический. А после, може, и танцевать прикажут, бо у Ивана Тимофеевича дочка есть… от то слична девица! Мысли испытывать будут. (Выпивает рюмку водки.) Дзякую бардзо. (Идет, останавливается.) Приглашение такого лица вам большую честь делает… До видзення… (Ушел.)

Глумов. А ведь Иван Тимофеевич нас в полицейские дипломаты прочит…

Рассказчик. А может, как чадолюбивый отец, хочет одному из нас предложить руку и сердце своей дочери?

Глумов. А что? Ежели смотреть на этот брак с точки зрения самосохранения…

Рассказчик. Глумов! Голубчик! Ты что?! Ты что?!

Глумов. Ну, а ежели он места сыщиков предлагать будет?

Рассказчик. Но почему же ты это думаешь?

Глумов. Я не думаю, а во-первых, предусматривать никогда не лишнее. И, во-вторых, Кшепшицюльский на днях жаловался: непрочен, говорит, я.

Рассказчик (решительно). Воля твоя, а я в таком случае притворюсь больным!

Глумов. И это не резон, потому что век больным быть нельзя. Не поверят, доктора освидетельствовать пришлют — хуже будет. Слушай! Говори ты мне решительно: ежели он нас поодиночке будет склонять, ты как ответишь?

Рассказчик. Глумов, голубчик, не будем об этом говорить!

Глумов. Нет, брат, надо внутренне к этой чашке чая подготовиться… С мыслями собраться сообразно желаемого результата.

Рассказчик. На чашку чая… в квартал…

Глумов. Мысли испытывать будут… Ох!

Рассказчик (в зал). Мы почти не спали и думали только о предстоящем визите к Ивану Тимофеевичу, долго и тревожно беседовали об чашке чая… Наконец настал этот вечер, и мы отправились в квартал, где были приняты самим Иваном Тимофеевичем.

Иван Тимофеевич. Проходите, господа, милости просим. Мы уж тут давненько веселимся… Музыка, танцы и все такое прочее… Прошу садиться, господа.

Притвори-ка, братец, дверь с той стороны! Мы же тут не танцуем! Постой! Вели там на стол накрывать! Балычка! Сижка копченого! Белорыбицу-то, белорыбицу-то вели нарезать! А мы пока здесь посидим, подождем…

Ни днем, ни ночью минуты покою нет никогда! Сравните теперича, как прежде квартальный жил и как он нынче живет! Прежде одна у нас и была болячка — пожары! А нынче! (Подходит к двери, приоткрывает.)

Старается! Водки не забудь! (Плотно прикрыл дверь.)

Да. Так о чем я говорил?

Глумов. Трудновато вам!

Иван Тимофеевич. Да… Вы мне скажите: знаете ли вы, например, что такое внутренняя политика? Ну?

Так вот эта самая внутренняя политика вся теперь на наших плечах лежит!

Рассказчик. Неужели?

Иван Тимофеевич. На нас да на городовых. А на днях у нас в квартале такой случай был. Приходит в третьем часу ночи один человек — и прежде он у меня на замечании был. «Вяжите, говорит, меня, я образ правленья переменить хочу!» Ну, натурально, сейчас ему, рабу божьему, руки к лопаткам, черкнули куда следует: так, мол, и так, злоумышленник проявился… Только съезжается на другой день целая комиссия, призвали его, спрашивают: как? почему? кто сообщники? А он — как бы вы думали, что он, шельма, ответил? «Да, говорит, действительно я желаю переменить правленье… Рыбинско-Бологовской железной дороги!»