Глумов. Однако ж! Насмешка какая!

Иван Тимофеевич. Да-с. Захотел посмеяться и посмеялся. В три часа ночи меня для него разбудили, да часа с два после этого я во все места отношения да рапорты писал. А после того только что было сон заводить начал, опять разбудили: в доме терпимости демонстрация случилась! А потом извозчик нос себе отморозил — оттирали, а потом, смотрю, пора и с рапортом. Так вся ночка и прошла. А с нас, между прочим, спрашивают, почему, да как, да отчего, да по всякому поводу своевременно распоряжения не было.

Глумов. И это прошло ему… безнаказанно?

Иван Тимофеевич. Злоумышленнику-то? А что с ним сделаешь? Дал ему две оплеухи да после сам же на мировую должен был на пол-штоф подарить!

Глумов. Да-а…

Рассказчик. Ай-я-ай…

Иван Тимофеевич. Так вот вы и судите! Ну, да, положим, это человек пьяненький, а на пьяницу, по правде сказать, и смотреть строго нельзя, потому он доход казне приносит. А вот другие-то, трезвые-то, с чего на стену лезут? Ну чего надо? А? (Последние слова Иван Тимофеевич почти выкрикнул В голосе его прозвучала угроза.)

Иван Тимофеевич. Садитесь, господа!

Глумов. Кто это?

Иван Тимофеевич. Брандмейстер наш, Молодкин.

Глумов. Господину Молодкину в соборе дьяконом быть, а не брандмейстером.

Иван Тимофеевич. Да вот стал брандмейстером! Во время пожара младенцем в корзине был найден. На пожаре, говорит он теперь, я свет увидел, на пожаре и жизнь кончу. И вообще, говорит, склонности ни к чему, кроме пожаров, не имею. А голос есть, это действительно.

Рассказчик. Брандмейстеру, друг, такой голос тоже ой как нужен! И поет хорошо.

Глумов. Прекрасный романс! Века пройдут, а он не устареет!

Иван Тимофеевич. Хорошо-то оно хорошо, слов нет, а по-моему, наше простое молодецкое «ура» — за веру, царя и отечество — куда лучше! Уж так я эту музыку люблю, так люблю, что слаще ее, кажется, и на свете-то нет! (Подходит к двери, открывает ее и приглашает стоящих наготове в дверях Прудентова и Молодкина.) Прошу, господа.

Знакомьтесь, господа, Молодкин. Молодкин, брандмейстер.

Прудентов. Прудентов, письмоводитель.

Иван Тимофеевич. Садитесь, господа. (Делает знак Прудентову начинать.)

Прудентов (словно демонстрируя продолжение разговора). Да… А я все-таки говорю, что подлинно душа человеческая бессмертна!

Молодкин(возражает явно для формы). Никакой я души не видал… А чего не видал, того не знаю!

Прудентов. Ая хоть и не видал, но знаю. Не в том штук^, чтобы видючи знать — это всякий может, — а в том, чтобы и невидимое за видимое твердо содержать!

Молодкин. Как же это: не видючи знать?

Прудентов. А вот так! (Как бы между прочим обращаясь к Рассказчику и Глумову.) Вы, господа, каких об этом предмете мнений придерживаетесь?

Рассказчик (оробев). Я?

Прудентов. А хотя бы и вы.

Рассказчик(растерянно). М-да… Душа… бессмертие…

Глумов(поспешил на выручку приятелю). Для того чтобы решить этот вопрос совершенно правильно, необходимо прежде всего обратиться к источникам. А именно: ежели имеется в виду статья закона или хотя начальственное предписание, коим разрешается считать душу бессмертною, то всеконечно сообразно с ним надлежит и поступать; но ежели ни в законах, ни в предписаниях прямых в этом смысле указаний не имеется, то, по моему мнению, следует ожидать дальнейших по сему предмету распоряжений.