Иван Тимофеевич. Третий день бьемся, бьемся, ничего не получается!

Прудентов. ИванТимофеевич!

Иван Тимофеевич. Терпение, господа!

Рассказчик. Извините!

Иван Тимофеевич. Написали довольно, только, признаться, не очень-то нравится мне!

Прудентов. Помилуйте, Иван Тимофеевич, чего лучше!

Иван Тимофеевич. Порядку, братец, нет. Мысли хорошие, да вразбивку они. Вот я давеча газету читал, так там все чередом сказано. {Берет газету.) Ну-ка… Вот: «…с одной стороны, нельзя не сознаться, с другой — надо признаться…» Вот это хорошо! Как вы полагаете, господа?

Рассказчик. А можно полюбопытствовать, в чем состоит предмет занятий комиссии?

Иван Тимофеевич. Благопристойность вводить хотят, устав теперича писать нужно… Это, конечно… много нынче этого невежества завелось, в особенности на улицах… Одни — направо, другие — налево, одни — идут, другие — неведомо зачем на месте стоят. Не сообразишь. Ну, и хотят это урегулировать…

Глумов. Чтобы, значит, ежели налево идти, так все бы налево шли, а ежели останавливаться, так всем чтобы разом?

Иван Тимофеевич. То да не то. В сущности-то оно, конечно, так, да как ты прямо-то это выскажешь? Перед иностранцами нехорошо будет — обстановочку надо придумать. Кругленько эту мысль выразить. Чтобы принуждения заметно не было. Чтобы, значит, без приказов, а так, будто всякий сам от себя благопристойность соблюдает.

Рассказчик. Трудная это задача.

Иван Тимофеевич. Пера у нас вольного нет. Уж, кажется, на что знакомый предмет — всю жизнь благопристойностью занимался, — а пришлось эту самую благопристойность на бумагу изобразить — шабаш.

Глумов. Да вы как к предмету-то приступили? Исторический-то обзор, например, сделали?

Рассказчик. Да!

Прудентов. Какой такой исторический обзор? Молодкин. Какой такой исторический обзор? Глумов. Как же! Нельзя без этого. Сперва надо исторический обзор, какие в древности насчет благопристойного поведения правила были, потом обзор современных иностранных по сему предмету законодательств..

Прудентов. Позвольте вам доложить, что в нашем случае ваша манера едва ли пригодна будет.

Рассказчик. Но почему же?

Прудентов. Вряд ли иностранная благопристойность для нас обязательным примером служить может.

Глумов. Но ведь для вида… поймите вы меня: нужно же вид показать.

Прудентов. Россия по обширности своей и сама другим урок преподать может. И преподает-с.

Иван Тимофеевич (кивая на Прудентова). А ведь он, друзья, правду говорит! Точно, что у нас благопристойность своя, особливая…

Прудентов. А еще требуется теперича, чтобы мы между прочим правила благопристойного поведения в собственных квартирах начертали — где, в каких странах, вы соответствующие по сему предмету указания найдете?

Иван Тимофеевич. А?

Прудентов. Иностранец — он наглый! Он забрался к себе в квартиру и думает, что в неприступную крепость засел.

Иван Тимофеевич. Уж так они там набалованы, так набалованы — совсем даже как оглашенные! И к нам-то приедут — сколько времени, сколько труда нужно, чтобы их вразумить! А с нас, между прочим, спрашивают! Извините, господа.

Рассказчик. Как же без исторического обзора? Стало быть, что вам придет в голову, то вы и пишете?

Прудентов. Прямо от себя-с. Имеем в виду одно обстоятельство: чтоб для начальства как возможно меньше беспокойства было — к тому и пригоняем.

Рассказчик. Любопытно!

Глумов. Позвольте мне взять это с собой денька на два.