Шрифт:
И показывает им нож.
Девушка говорит: «Что же мне делать?»
Врачи ей отвечают: «Не позволяй сердцу биться, а мозгу — думать. Давай мы тебя подлатаем, а ты держи все в себе, и никогда больше этого с собой не сделаешь, потому что в следующий раз ты сделаешь это с кем-то другим».
Ха!… ну, может, это и не так смешно, как мне показалось…
11
Эмма сидела, согнув ноги и обхватив руками колени. Она забилась в угол дивана. Это был довольно старый диван. Из тех, что выходили за рамки просто старомодных и больше напоминали антиквариат. Она не слишком разбиралась в дизайне интерьера — возможно, из эпохи Ампира? Он был обит жатым бархатом и, видимо, когда-то выглядел очень величественно, но сейчас казался поблёкшим и потрёпанным. Изумрудный цвет выгорел до более простого оттенка зеленого, от чего создавалось впечатление, что диван исчезает. Ей понравилась и эта мысль. И диван.
«Ты тут сходишь с ума по старому, неудобному дивану, пока Чёрч там вытирает кровь — а еще думала, что становишься нормальной, ха-ха-ха ».
Эмма покачала головой и, сделав над собой усилие, выглянула в коридор. У входа в гостиную виднелась пара ботинок. Ботинок, одетых на ноги, но ног Эмма не видела. Они — вместе с остальным телом — были завернуты в ярко-синий брезент, но большая его часть находилась вне поля ее зрения.
Эмма попыталась проанализировать свои чувства по поводу того, что совсем рядом с ней лежит труп. Труп человека, которого она знала и заманила сюда сегодня вечером.
Конечно же, это был дом Каспера, но все же. Это она его сюда привела. Она хотела с ним что-то сделать. Может, трахнуть его, а потом шантажировать. Может, просто избить его до потери сознания в надежде, что он усвоит урок. Может, отрезать ему член, чтобы он больше никому не причинил вреда.
«…Может, ты даже хотела его убить…»
Эмма прищурилась. Во время ее многочисленных сеансов с доктором Розенштейном он всегда говорил ей, что она не должна игнорировать свои чувства. Не должна принимать их как должное. Ей необходимо разобрать их на части, проанализировать и поставить под сомнение, потому что да, Эмма частенько лгала себе.
Она перебирала свои мысли одну за другой и внимательно их взвешивала. Лом рассек голову Каспера, как теплый нож масло. Удивительно, что она не пострадала — Чёрч нанес удар с такой силой, что лом вышел у Каспера из глаза и остановился всего в сантиметре от ее шеи.
Беспокоило ли это ее? Эмма нахмурилась и положила подбородок на колени. Да, ее беспокоило, что Чёрч не проявил должной сдержанности — а что, если бы он ее задел? Если бы у нее пошла кровь? Это было бы нехорошо.
Но в остальном ей все было по барабану. Она снова и снова прокручивала в голове этот образ: брызги крови, прикосновение рук Каспера, его падающее на пол тело. Эмма ожидала, что в какой-то момент почувствует в себе перемену. Отвращение. Страх. Но ничего подобного. Она ощущала… то же самое. Радость от того, что эта напрасная трата хромосом больше никого не беспокоит. Злость от того, что ему создали все условия, при которых он мог причинять боль людям. Что ему было разрешено причинять людям боль. Разрешено. Боже, Эмма просто зверски разозлилась.
«Разозлилась, потому что это не я его прикончила».
— Как ты узнал, где я? — спросила она, ее голос прозвучал, как глухой скрип. Почти как дверь на несмазанных петлях.
Чёрч поднял голову, но Эмма на него не взглянула. Она продолжала смотреть на ботинки.
— А ты не догадалась? — ответил он вопросом на вопрос и, выжав половую тряпку, бросил ее в коридор.
Это была его тряпка, он достал ее из машины, пока Эмма принимала душ.
— Я об этом вообще не думала.
— Враньё.
— Я даже не знала, что ты в городе, пока не увидела лак на ногтях, — раздраженно бросила она, взглянув наконец на него.
Чёрч стоял на четвереньках и внимательно рассматривал доски пола.
— Мне сказали, что ты в Нью-Йорке. Что я должна была думать?
— Ты должна была думать о том, о чем я велел тебе думать.
— Чёрч, — вздохнула Эмма, потирая лоб.
Секс был эйфорическим. Она даже плакала. Но теперь кайф давно прошел, и Эмма чувствовала что-то похожее на отходняк. Все неправильно, хреново и шатко, и не ясно, дунуть ли ей еще раз, или опять попробовать завязать? Но на этот раз уже сто пудов навсегда!