— Должно, так оно и будет. Пятьсот штук, говорите? По пятку — и то на сто дворов. А многодетным придется корову. Баранов, конечно, нужно оставить под вашей, дедусь, опекой. Да и овцы уйдут от вас только до весны. А там всем селом поклонятся вам: пасти-то не будет каждый отдельно, а отарой. Так же и быков племенных оставить нужно — на скотника. Племенные пункты будут. И рабочий скот тоже не следовало б делить. Разумные люди прокатные пункты устраивают в бывших имениях. Вот так бы и нам. Многие из вас и работу здесь имели бы! А сколько крестьян от лишней работы избавилось бы.

— Это не нам решать. Как общество. Что на сходе скажут.

— Но и вы же теперь не без голоса. Нужно только, чтобы и ваш голос на сходе слышно было. И не только слышно, а чтобы к нему прислушались.

— Да Горпина с Настей вдвоем как запоют, — пошутил кто-то, — все село прислушивается.

— А почему?

— Уж больно хорошо поют.

— Вот так и вы свое дело хорошо делайте. Дружно, разумно с революционной точки. Вот и к вам будут прислушиваться.

— Трудное дело!

— Ничего! Старший брат, городской пролетариат, поможет, — весело кинул Микита.

Антон вскочил с лавки и выступил на середину хаты.

— Поможет! Последний кусок хлеба изо рта вырвет. Разве это хлеб, что мы едим?! — Он шагнул к столу и взял кусок хлеба. — Навоз!

— Тьфу на тебя, бешеный! — возмутилась Настя.

А Горпина ей тихо, но так, что все слышали:

— Что ты хотела от ракла!

Антон вскипел, но не успел ничего сказать, — послышался голос деда Свирида:

— И впрямь ракло! Что ты о хлебе святом глупым языком своим мелешь?

— Или такое еще, — словно ничего не случилось, продолжал Антон. — Десять кабанов сейчас у нас на откорме. Сало толщиной в ладонь уже. А мы его хоть понюхаем? Для города все!

— Его и в городе — хотя бы на госпиталь да на больницы хватило, — сказал Омелько Хрен. — А армия? Или, может, все-таки и горожанам перепадет? — глянул на Артема.

— Не все горожане одинаковы, — ответил Артем. — Буржуи — те живут базаром, не горюют. А городская беднота, рабочие, давно забыли, каково сало на вкус. Хлеба по фунту, да и то не каждый день. А в Петрограде — по четверти фунта.

— Что ты нам со своим Петроградом! — закричал Антон. — По мне — хоть по осьмушке!

— Да уж по тебе, — презрительно глянул на него Артем. — Но дело касается нас. Выстоит Петроград — выстоит и Российская Советская Республика. А вместе с нею и мы здесь, на Украине. Микита говорит: старший брат поможет. Уже помогает. Прежде всего тем, что революцию с оружием в руках защищает. Кто на Дону с калединцами бьется? Донбасские шахтеры, харьковские металлисты. Кто Петроград от белогвардейцев грудью заслонил? Рабочая Красная гвардия вместе с революционными солдатами. Есть и наших, украинцев, немало там. И даже из нашего села — Кирило Невкипелый.

Девчата тем временем собрали со стола пустые миски. Векла хотела уж класть вареники, когда в хату вошел Оверко Вухналь. И еще с порога с удивлением сказал:

— Чего это пан с управляющим к нам жалуют?

— Идут? — всполошилась Векла и отставила миску. Стала прихорашиваться перед зеркальцем, вделанным в стену возле печи.

— Да уж возле порога.

Антон тоже заволновался. Окинул взглядом всех.

— Так, хлопцы, смотрите же! Все в одно: если завтра не будет печь переложена…

— Воскресенье завтра, — напомнил кто-то. — Дед Аврам не пойдет ни в какую.

— А в этом и весь секрет. Точно, не пойдет. А нам это и на руку: основание для забастовки.

— Кому что!

— Кому что, а курице просо!

Антон не успел еще ничего ответить, как открылась дверь и в комнату вошли Погорелов, управляющий и уполномоченный из уезда Тищенко. Вслед за ними — Влас.

— Здравствуйте, барин, ваше превосходительство! — поклонилась Векла.

— Здравствуй, молодушка, — ответил Погорелов. — Забыл, как звать.

— Веклой, ваше превосходительство. — И снова низко поклонилась.

В хате было душно, и по какому-то неуловимому знаку Влас бросился к Погорелову и помог ему снять бекешу. И так стоял потом все время — с бекешей и папахой в руках.

Направляясь сюда, на «трапезу» к своим «подопечным», Погорелов уже немного подготовил себя. Это не в армии когда-то, где само появление командира корпуса где-нибудь на привале, во время солдатского обеда, производило целый переполох, а его приветствие вызывало громовое рыкание, уставный восторг и преданность в вытаращенных глазах нижних чинов — роты, эскадрона или батареи. Это — село. Немуштрованные, неотесанные мужики. К тому же преимущественно молодежь допризывного возраста или старики, а то еще люди с физическими недостатками, из-за которых не попали на фронт или, наоборот, вернулись с фронта, после госпиталя. Некоторых из них еще днем, осматривая хозяйство, он уже видел вблизи. В лохмотьях, с обветренными лицами и потрескавшимися руками, они вызывали у него только физическое отвращение. И тем большим уважением проникался он к самому себе. За свое «трогательное человеколюбие», свойственное отнюдь не каждому человеку его круга, за свое намерение «преломить хлеб» в общей трапезе со своими батраками.

Этой «трапезе» Погорелов придавал немалое значение. Надеялся: за те полчаса (не больше!), что он посидит в очень оригинальной компании, ему, безусловно, удастся хоть немного растопить лед в очерствелых батрацких душах, преодолеть их отчужденность и враждебность, которые он еще днем замечал во взглядах, и настороженных, исподлобья, и открыто неприязненных.

Немало пугала самая обстановка этого ужина. Но услужливая память нашла в своих архивах немало ярких, красочных картин из малороссийского быта: гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки», Куинджи, Пимоненко. И в его воображении уже вырисовывался интерьер собственной людской, в которой не помнит, был ли он хоть семь раз за эти семь лет. Под образами грубый крестьянский стол, застланный… Ну, что касается скатерти, то это не обязательно! Достаточно и чистого рушника по краю стола в красном углу, где для него приготовлено место. Простая глиняная, но из не бывших еще в употреблении, опошнянская миска. Прибор свой, походный (специально за ним послал Власа домой), своя же походная серебряная чарка и портативная, для заднего брючного кармана, фляга с коньяком. Какой же ужин без этого! Ну, не для всех, конечно, а для двоих-троих наиболее уважаемых из присутствующих. У него уж и тост был готов, тост-каламбур в народном стиле.