— Ты, отец, на старости лет совсем…

— Ну-ну, договаривай! — грустно покачал головой Макар Иванович.

— Что это за странные ассоциации, я бы сказал даже — фривольные! При чем здесь помещик Погорелов? Да еще в связи с Галаганом?

— С Галаганом действительно не очень хорошо получилось. Но разве это тайна?

— Каково это было слышать женщине? Что она, из тех?.. Пошла по рукам, от одного родича к другому?!

— Сумасшедший! — ужаснулся Макар Иванович. — Да разве я об этом?! Я подумал: если она хорошо знакома с Погореловым, могла бы подсказать ему, чтобы добровольно отдал свой дом под «Просвиту». Ведь все равно отберут. А то обошлось бы без насилия. Доброе дело могла сделать. И для школы тоже: не толклись бы здесь изо дня в день. Своими гопаками весь пол побили. Ты думаешь, что и она меня так поняла?

— Конечно! Почему же из-за стола выскочила?

— Нечистая совесть, значит, если так. И нечего на кого-то за какие-то ассоциации…

— Еще один совет, отец, тебе, — немного успокоившись, проговорил Павло, удовлетворенный отцовским объяснением. — Не лезь на рожон. Смотри сквозь пальцы на всякие ее художества — и в классе, и вне класса. У нее связи в Славгороде — дай боже! Такую свинью может подложить, что и опомниться не успеешь, как со службы полетишь. Снова на мамину шею весь кагал? На твоем меду с десяти ульев и даже без акрид довольно трудно будет. А на меня надежда плохая: уеду, может, не на один год.

— Не очень большие надежды мы и до сих пор на тебя возлагали. Ты хотя с нас не тяни! — хмуро ответил отец, снимая сапоги, чтобы прилечь подремать после обеда.

Павло тоже пристроился — на диване. Вынул из саквояжа последний номер «Літературно-наукового вісника».

Но прежде чем начать читать, примирительным тоном спросил отца:

— А про своих арестантов ты, папа, что же, забыл?

— Не волнуйся, — ответил Макар Иванович, отвернувшись к стене. — Верунька свое дело знает: пробьют часы — и выпустит.

Тем временем Ивга Семеновна хлопотала возле больной. Дала ей лекарство. Пипетки не было. С трудом накапала в мензурку — так дрожали руки от нервного возбуждения. Потом пошла на кухню подогреть для больной обед. Нарочно не звала Степаниду, и не потому, что не хотела отрывать от работы, а чтобы самой без работы не оставаться, чтобы хоть немного в хлопотах рассеять дурное настроение.

«Вот она, обещанная Павлом «сельская идиллия» в его Ветровой Балке. Взять хотя бы этого доморощенного Диогена (только что не спит в бочке!). А с ним придется изо дня в день иметь дело. Да один он за месяц или два все нервы измотает. И как его на работе еще терпят! Собакевич несчастный! Да и Собакевич, наверно, при всей его не только физической, а и духовной неуклюжести, не решился бы сказать подобное женщине в глаза! Карьеру на Погорелове! Да что я… Ну, подожди, старый ханжа, я еще покажу тебе, на что способна женщина в тридцать лет. Сам подал совет приберечь пыл на внешкольную работу. Будь уверен! Я тебе «улей» твой расшевелю!» И уже сама мысль про Грицька улучшила настроение. Хотя и с Грицьком еще, как видно, будет хорошая трепка нервов.

Накормив больную, Ивга Семеновна немного почитала ей вслух рассказ Чехова, из середины, где была закладка. Но до конца не дочитала. Женщина слушала невнимательно, все время перебивая Ивгу Семеновну расспросами про свою Надийку. А потом разговор зашел об общих славгородских знакомых, о последних городских новостях. И когда немного погодя, утомившись, больная задремала, Ивга Семеновна так и осталась мыслями в Славгороде. Пересела в кресло к окну, попробовала читать, пытаясь отогнать невеселые мысли, но на первой же странице оставила чтение — не шло в голову. Отложив книгу и откинувшись головой на спинку кресла, закрыла глаза.

И сразу в воображении возник уютный родительский домик в Приднепровском переулке. Сад завален снегом по пояс — не пройти. Но маленький дворик весь изрыт траншеями-тропами — к калитке, к дровяному сараю и просто так, целый лабиринт. Это дед вырыл для внучки, чтобы было где девочке играть. Ивга Семеновна не считала себя образцовой матерью и объясняла это не столько особенностями своего характера, сколько обстоятельствами, сопровождавшими само рождение дочери. Натерпелась тогда! Последние месяцы перед родами, когда уже невозможно было скрывать беременность, просидела безвыходно дома, казня себя за легкомыслие, с которым допустила эту неприятность. Да и после родов долго не было ей проходу от чрезмерно любопытных и сочувствующих родичей и знакомых. И только через год, отняв ребенка от груди, Ивга Семеновна по протекции того же Галагана устроилась учительницей в пригородном селе Вишняки. С тех пор бывала с дочкой только по праздникам да во время каникул, не слишком беспокоясь о ней во время разлуки, — знала, что бабушка и дед любят внучку и что сама Леся привязана к ним. Она и называла бабушку не иначе как «мама», а для матери оставалось только «Женя». Так складывались на протяжении десяти лет их отношения, скорее похожие на отношения сестер, чем матери и дочери. Ивгу Семеновну это вполне устраивало. Единственной ее заботой была материальная помощь родителям, чтобы внучка не была им в тягость. До сих пор с этим было все в порядке. Галаган был достаточно порядочным в этом отношении, помогал деньгами. И даже не злоупотреблял своим правом на «компенсацию». Ивгу Семеновну и это целиком устраивало. И своей независимостью она пользовалась в полной мере. Но до каких же пор?! Нет, это уже в последний раз!

В последний, да, по сути, и в первый. Ведь разве любовь у нее была — и к Леониду Павловичу (за все годы ни разу даже мысленно не назвала его по имени, а только по имени-отчеству), и к Конашевичу, члену ЦК украинских эсеров, скрывавшемуся от полиции у их общих знакомых в течение трех месяцев? Он сумел своим пылом политического деятеля увлечь ее, втянул в свою организацию и потом, чуть ли не в порядке партийной дисциплины, заставил сойтись с ним. А выехав из Славгорода, за целый год не написал ни одного письма, хотя она знала через знакомых, что он был все время на свободе, его арестовали только перед самой войной. Хам! А еще «шляхетского» рода: вел свою родословную по какой-то боковой линии от гетмана Сагайдачного! Ну, а дальше не стоит и вспоминать! От скуки. Без души. Теперь она бросала уже сама. Порывала интимные связи решительно, сразу. С удивительным самообладанием. Уже на другой день после разрыва относилась с таким подчеркнутым равнодушием, что ошарашенного экс-партнера временами сомнение брало: уж не примерещилось ли ему все то, что было у него с нею?

И вот неожиданно — Грицько Саранчук. Вдвойне неожиданно. Ибо не думала уж, что среди распутных, развращенных войной мужчин встретится ей на пути хоть один исполненный мужского достоинства. Который не побежал бы за первой хорошенькой женщиной, поманившей его надеждой на легкий успех. Не думала и о себе, что после всего, что уже было у нее в жизни, она еще способна будет на такое свежее, словно девичье, увлечение. За эти минувшие три дня она столько передумала обо всем этом, десятки раз вспоминая встречи с ним. Начиная с книжного магазина. Так ли она и увлеклась им сразу? Нет. Хотя наметанный глаз сразу его заметил — хорош собой парень! Но не это привлекло к нему внимание, а его наивное, почти благоговейное отношение к книге. Так и подумала тогда: «Не иначе как хороший председатель сельской «Просвиты». Вот таких бы нам, да побольше!» Поэтому была почти разочарована, когда он в ответ на ее невинную шутку обронил очень прозрачный мужской намек, и с большим удовольствием одернула его, заставив даже покраснеть. И когда он ушел, не дождавшись ее (хотя и просила подождать несколько минут, пока освободится), не ощутила особого сожаления. Крутой перелом в ее отношении к Грицьку произошел при второй встрече с ним, вечером у Диденко. Чем больше присматривалась к нему — за ужином и позже, когда остались наедине, — тем больше ей нравился парень и своим природным умом, и своей самоуверенностью (как положительным качеством), основанной на большой вере не только в свои силы, но и в свою способность этими силами управлять. И ко всему весь вечер он был задумчив и даже печален. Совсем не такой, каким был утром, в книжной лавке. А это еще больше влекло ее к нему, наполняло желанием рассеять его грусть. Поэтому и была весь вечер приветлива с ним и ласкова. И лишь позже, убедившись, что только этим его не привлечь, решила прибегнуть к последнему средству. Была немного пьяна после нескольких рюмок наливки и не помнит толком, что именно говорила ему в мастерской Дорошенко. Но, конечно, не обошлось без глупостей, и, пожалуй, на трезвый ум много было наивного и смешного в ее импровизированной «легенде». Одно хорошо помнит: как всем существом своим тянулась к нему. И чем больше чувствовала в нем сопротивление, тем больше разгоралась в ней страсть.