— Ну и будьте довольны этим! — с ехидцей сказал Гмыря. — А мы знали. Мы из крепостных. Мужики! Чего только не натерпелись в крепостничестве! Моего прадеда Никифора Гмырю не раз секли розгами на конюшне! Каждый год, почитай. И всегда на рождественские святки…

— Впервые слышу! — удивился Павло.

— Да разве раньше… — немного смутился Гмыря. — Это теперь уже поумнели — не стали стыдиться своих предков. И даже — чем хуже, тем лучше.

— Но почему же именно на рождество пороли? — спросила Ивга Семеновна.

— К рождеству как раз приносил прадед оброк барину. Жил на оброке. Люди вы ученые, знаете, что это такое. На перевозе сидел, паромщиком. Ну, а при перевозе и небольшую корчму открыл. Принесет это на святках, не знаю, сколько уж там, серебром. А барин жаднюга был, все ему кажется, что малый оброк наложил, все допытывается у прадеда, какую прибыль дает ему паром и корчма. Ну, а мужик своей охотой разве скажет правду об этом! На конюшню его!.. Одним словом, натерпелись. Не то что вы, грачи хуторские. Зато сейчас нам вроде как полегче вашего будет. Есть чего бросить голытьбе — помещичью землю.

— Вот то-то же! — вздохнул с завистью Чумак. — А в нашей громаде голытьба глаза повытаращила на нас, хозяев. Универсал тот, указ о сорока десятинах, — нож им в сердце. Аж зеленеют от злобы, когда напомнишь.

— Да этого и наши не любят.

— Вот поэтому и говорю: не помешало б Корнюше хоть показаться на хуторах. Ты все же, Павло Макарович, так ему и передай.

— Передать не штука, да какой в этом толк! — пожал плечами Павло. — Не до того им сейчас. Да еще в эти дни, когда наше положение так неустойчиво. Буквально в любой час может начаться война.

Он коротко рассказал о последних событиях в Харькове: о создании Советского правительства на Украине. Обоих это известие привело в уныние (женщины к этому времени разговорились и к беседе мужчин не прислушивались).

— Вот почему мы должны в этот час тяжелых испытаний быть мудры, как змии. Я даже сказал бы: мудры и хитры. Не нужно озлоблять и без того, озлобленных. Кое-чем, возможно, даже нужно и поступиться на какое-то время, — поучал Павло. — Кстати, Рябокляч жаловался на ваши хутора. Перевыборов требуете. Неужели анархические элементы над вами верх взяли?

— Не то чтобы верх. Мы «полюбовно», — в кавычки взяв это слово, ответил Чумак, — приняли такое постановление. А в отношении кандидата, так они своего имеют, а мы — своего.

— А чем вам Рябокляч не угодил? Фигура подходящая, видная: старый политический деятель, арестовывался при царизме, умеренный эсер. Видно, вам Невкипелого Прокопа захотелось? Или из «варягов» кого-нибудь? Из городских большевиков?

— Да упаси бог! — даже заерзал на скрипучем стуле Чумак.

— Но и Рябокляч не на своем месте, — добавил Гмыря. — Сначала, правда, видный будто был. А теперь насмарку сошел человек. Чужим умом век не проживешь!

«Вот оно что, — подумал Диденко. — До последнего времени как раз это и устраивало Гмырю. Что же случилось? С кем же это он дружбу порвал?»

— Как хотят, так им и вертят.

— Кто вертит?

— Да мало ли там, в волости, еще! Того же Пожитько взять. Разве ему на такой должности сидеть! Земельный комитет! Узел всех вопросов. Ему в «Просвите» только выкамаривать!

— Кстати, Ивга Семеновна, рекомендую вашему вниманию, — сказал Павло. — Лучшего Запорожца или Выборного во всем уезде не найдете. Басище воистину протодьяконский.

— Благодарю, — иронически усмехнулась Ивга Семеновна. — Но я с большой охотой отдала бы все басы из «Просвиты» только за одно: за уважительное отношение к этому культурно-просветительному учреждению. Чтобы не говорили о нас — «выкамаривают»!

— Ну, это уж вы меня, старика, простите! Может, и не то слово сказал! — развел руками и хлопнул себя по бедрам Гмыря. — С кем не бывает?! Или такой случай взять. Сегодня это было, — без всякого интервала, боясь, чтобы снова не перебили, продолжал Гмыря. — Какая власть дозволила б такое?! Вот ты, Трохим Остапович, не один год старшиной был. Взял бы я, да и отнял ружья у твоего урядника и стражника. Что бы ты мне на это сказал?

Чумак закрыл глаза и повел из стороны в сторону головой.

— Тюрьма! Без всяких разговоров!

— Вот! А он что? Рябокляч? Облизнулся молча, сел в свои сани, да и поехал обедать. Будто ничего не случилось.

— А ничего особенного и не случилось, — заметил Павло.

— Как это ничего?! Да ведь власти в целой волости как не бывало. Какая же это власть, если не на кого опереться?! Правильно ему Легейда Петро тогда сказал: «Не стращай кутузкой, ведь тебе, говорит, некому даже приказ отдать, чтобы посадили».