Вот почему с таким упоением торжествовала она в ту ночь свою победу над ним, лежа рядом на постели, утомленная, не в силах шевельнуть пальцем, не то что снять со своей груди его тяжелую во сне, пропахшую махоркой руку. Но утро показало, что это была пиррова победа. Встал он угрюмый и раздраженный. Грицько не говорил почему, но она сама догадалась: думал о своей невесте. И как ни ластилась к нему, не захотел даже завтракать. Оделся и ушел, подав, правда, как нищей копейку, выпрошенный на прощанье поцелуй. И удивительно: ни одного слова упрека не сказала ему ни тогда, ни позже, даже мысленно не укоряла его. И ни зла, ни обиды. Да и сейчас нисколько не удивляло ее все это. Понимала — только так и мог он поступить. Сама виновата! Не учла одного: его крестьянской психологии, его трезвого ума, который не позволил ему до конца отдаться чарам той «легенды». А без этого все, и она сама, имело довольно пошлый вид. И в первую очередь то обстоятельство, что слишком быстро, как говорил ему трезвый рассудок, все это произошло: утром впервые встретились, а ночью была уже словно из воска — лепи из меня что хочешь! «Легко доступная!» — очевидно, думал он. Ну что ж, это дело поправимое!

С таким намерением и ехала она в Ветровую Балку: исправить свою ошибку в отношениях с Грицьком, своим поведением убедить его в том, как глубоко он ошибается, принимая ее за развратную женщину, не способную на большое чувство. Она не закрывала глаза на трудности: ведь у Грицька была невеста!.. Но эта преграда не останавливала ее, а порождала еще большую решимость приложить все усилия, не пренебрегая никакими средствами в борьбе за своего Гриця. «Да! — говорила она сама себе, словно отвечая на грубый вопрос Грицька тогда, утром: «Ржаного захотелось?» — Да, Грицю, милый мой, ты нужен мне, — и за эти три дня я еще больше убедилась в этом, — нужен мне, как хлеб насущный!»

Но спешить теперь, имея уже горький опыт, она, конечно, не будет. Хотя и времени терять напрасно тоже не станет. Особенно в сложившейся ситуации. В течение трех дней, по возвращении домой, ни разу не был он у своей невесты. А она ведь больна. Как это понимать? Эта мысль все время не давала ей покоя. Но отдаться ей целиком она смогла только сейчас, оставшись одна.

И прежде чем начать долбить эту маленькую глыбу неизвестности, решила еще раз мысленно проверить все — нет ли ошибки? Вспомнить слово в слово весь короткий разговор с Марийкой Саранчук на своем первом уроке, когда знакомилась с учениками. И других учеников, когда они вставали за партой и говорили: «Я!», она спрашивала о чем-нибудь. Но никого не расспрашивала так долго, как Марийку. Разве можно было пропустить такой счастливый случай?! Прежде всего спросила о составе семьи. Потом о старшем брате. «А он только позавчера вернулся. Контужен был, говорит батя, да только не признается». — «А почему батя так думает?» — «Печальный очень. А до войны веселый был. За три дня никуда и со двора не вышел». — «Так, может, он болен — и поэтому?» — «Не болен, из хаты выходит. Вчера даже бревна тесал, которые батя из лесу навозил. Потесал немного и бросил. Потому — контуженый. Нельзя ему много работать».

Большим соблазном, конечно, было для Ивги Семеновны объяснить теперешнее поведение Грицька его охлаждением к невесте после славгородской встречи, но она была достаточно умна, чтобы не делать этого. Хотя допускала и такую возможность. И это весьма радовало ее. Но чем больше она думала над этим, тем более вероятной стала казаться ей совсем иная причина: исключительная совестливость Грицька (правда, немного запоздалая) по отношению к невесте. А это было хуже. При таком положении добиться свидания с Грицьком для объяснения было рискованно. Он мог воспринять это как навязчивость. Вот почему нужно положиться на волю случая. Но разве это выход, если самый приезд в Ветровую Балку может показаться ему назойливостью, не свойственной порядочной женщине? Ивга Семеновна просто растерялась. И хоть ей очень не хотелось целиком довериться Павлу, просить совета у него и помощи — не уважала она его и считала беспринципным человеком, — а была вынуждена. Нетерпеливо ждала случая остаться с ним наедине.

Наконец после ужина собрались идти к Гмыре. Чемодан и портплед Степанида отнесла еще засветло, а им торопиться было нечего — пусть обогреется получше комната, да и хозяин с хозяйкой вернутся из церкви, от вечерни.

— Послушайте, Ивга, — как только сошли с крыльца на скрипящий снег, сказал Павло, — что-то вы сегодня мне не очень нравитесь. Нервничаете весь день. В чем дело? Неужели все из-за моего юродствующего родителя?

— А хотя бы и так. Очень приятно мне было слушать!..

— Сами виноваты. Нужно выслушивать до конца своих собеседников, а не устраивать в самом деле истерики. Почему вы вскочили из-за стола за обедом? Да он и в мыслях ничего плохого не имел. — И Павло передал ей разговор, который был с отцом после ухода Ивги в спальню. — А вообще, я вам скажу, тип — употребляю это слово как литературоведческий термин — очень неприятный.

— Это об отце?

— Истина мне дороже. Единственное спасение для вас — не принимать всерьез его чудачества. И вообще поменьше обращать внимания. Иначе нервов не хватит.

— Я уж и сама думала. Тем более что нервы мне понадобятся для кое-чего другого.

— Очень кстати вспомнили, — без лишних слов понял ее Павло, — Вот отколол так отколол!

От Степаниды они уже знали о сегодняшней ветробалчанской сенсации — про стычку во дворе Дудки, где главную роль играл Грицько Саранчук. О нем и начал разговор Павло. Он абсолютно не допускал, что причиной мог быть идеологический мотив. Просто заступился за родича. А значит, страшного в этом ничего нет. Возможно, это даже лучше, что оружие от сопляков попало в руки боевых хлопцев.

— Нужно только, чтобы эти хлопцы были наши. Необходимо возродить в Ветровой Балке «вольное казачество». И на более высоком идейном и боевом уровне. Действовать, конечно, нужно через Грицька, но прежде нужно привлечь к делу его самого. А вообще мороки, кажется, будет с ним немало. Значит, нервочки действительно надо беречь.

И тогда Ивга Семеновна поведала ему свои сомнения и опасения относительно Саранчука. В частности, передала и свой разговор с Марийкой на уроке. Павла это известие очень обрадовало.

— Самобичуется, что ли? Вот кабы!.. — Идя с ней под руку, вдруг остановился и, в сумеречном свете ясной, звездной ночи внимательно всматриваясь в ее лицо, сказал полушутя: — Ивга Семеновна, Ивженька! Неужели правда? Да вас за это расцеловать мало!

— Не дурите! — уклонилась женщина от его объятий. — Да ведь это братский поцелуй. В благодарность.

— Не за что!

— Ой ли! — И после небольшой паузы добавил: — Вы даже не представляете себе, Ивга, как бы вы облегчили мне этим дело!