— А почему так мало? Говорили, по целой десятине на душу достанется?

— Кое-кому и больше десятины достанется на душу! — ответил Невкипелый. — А как раз этого и недоучли! Ты своего старшего выделять будешь?

— А то как же!

— А на чем он крутиться будет вдвоем с жинкой? На двух десятинах? Чепуха! Меньше чем на четырех и думать нечего! Ведь теперь уже негде будет на стороне заработать. Что на своей ниве сжал, то и твое!

И завертелась карусель вокруг этого. Вокруг названных Невкипелым четырех десятин. Многосемейные, для которых даже четверть десятины, но помноженная на семь или десять душ, представляла значительную потерю и у которых к тому же некого было выделять, горячо доказывали, что четыре десятины — это «дюже жирно, баловство». И вообще, что за моду взяли: не успели жениться — и сразу же отделяться! А ты поживи еще и женатым в семье. Лет десяток хотя бы. Наплоди детей тройку-четверо. Вот тогда на пять-шесть душ и получай свои четыре десятины. А то — на две души!

Но те, которые хотели раздела в семье, не менее горячо доказывали свое неоспоримое право на раздел, независимо от того, когда женился. Десять лет! Подумаешь, испугали! Да ведь три года войны потяжелее небось десяти лет, прожитых в самой большой семье, при самом бестолковом батьке! Настрадались за войну и молодые. И вот вместо того, чтобы хоть теперь по-людски зажить — для себя! — снова привязываете, как ту козу к колу, в родительском дворе. Мало детей наплодили? А это уж пеняйте на Миколку Романова: почему не пускал с войны на побывку? За три года ни разу! Коли б пускал, вот и было бы теперь как раз до нормы!

— Ничего, наверстаем! — орали хором молодожены. И добились-таки своего: большинство проголосовало за них.

А Невкипелый вынужден был поставить на голосование, потому что выяснить этот вопрос нужно было уже сегодня для точного подсчета дворов в громаде. Конечно, это значительно осложняло дело. Безлошадных дворов теперь становилось больше. Стало быть, о том, чтобы пару волов давать на троих, а не на четверых, как предлагали некоторые, не могло быть и речи. Теперь приходилось даже коров рассматривать как тягловую силу. И впрямь, разве во время войны солдатки в супряге не работали коровами? И пахали, и возили. Но и после этого скота разве что с грехом пополам хватит, чтобы удовлетворить тяглом хотя бы бедняцкие дворы.

А что именно это — нищета — должно быть положено в основу распределения скота, существовало молчаливое согласие. Конечно, и все остальные хозяева пришли на сходку не балясы точить. Не для того, чтобы за соседа своего порадоваться, но и для себя чего-нибудь добиться из панского добра. Пусть скота на всех не хватит. Это верно. Но и другое же имущество есть — движимое и недвижимое. Прежде всего машины всякие! Немалых усилий стоило бедноте провести на собрании постановление — на каждую пару волов, на каждую пару коней выдавать воз, плуг и борону. Все остальное — сеялки, жатки, шесть конных молотилок и одна паровая (вторая оставалась нынешним батракам) — подлежало распределению между теми, кому не досталось ничего из скота. То же самое и с постройками, предназначенными на слом.

Теперь уж и Артем не сдержался. До сих пор он почти не вступал в дебаты. Разве что реплику какую бросит. Но это предложение его просто сорвало с места. Попросил слова: репликой тут не обойтись.

— Товарищи! — начал он взволнованно — ведь впервые выступал перед всей громадой. — Ну, знаете!.. За такой «мудрый» совет, как вот здесь предлагал кое-кто, нужно в Харьков, на Сабурку, отправлять! В дом сумасшедших! — прибавил он для большей ясности. — И взбредет же в голову такое! Сотню лет еще простоят постройки — и конюшни, и амбары. А их — на слом! Да наши же родные дети потом олухами назовут нас за это. И будут правы!

Но тут и засыпали его со всех сторон выкриками:

— О чем болеет человек! Да на кой ляд тебе эти конюшни теперь? Крыс разводить?

— А он наперед смотрит! О детях радеет! Уж не о тех ли, что только наплодить вот похваляются? А меня не завтра, а сегодня уже допекает! Где я кирпич возьму? Вот по весне хату ставить буду — печь из чего сложу? На цебры дубовые опять же перешли. Потому как ведра из жести негде достать. Ажно сердце болит, глядя, как та жинка, сердяга, под коромыслом гнется!

— Спокон века в дубовых цебрах воду носили. И ничего!

— Не те харчи, видать, были! Про лебеду только вот теперь, в войну, узнали! Довоевались! А с цинковых крыш, что на амбарах да сараях, на все село ведер насбивать можно!

— Почему нет! — не сдавался Артем, — Вот так точно один умник хозяин поступил. Кнутовище нужно было ему, а под рукой ничего подходящего. Спилил черешню в саду, полдня строгал, а таки выстрогал кнутовище. И рад-радешенек! Вот точно так ты сейчас, Кирило, со своим предложением!

— А ты нам басни не рассказывай! Тоже грамотные! Или не ту же самую академию Докии Петровны кончали?!

— А потом, товарищи, нужно и того не забывать, что в усадьбе люди жить остаются. Сегодняшние батраки.

— Да не о жилых постройках речь! — крикнул кто-то из толпы.

— А им, кроме жилья, еще и хозяйственные строения нужны будут. И для прокатного пункта, который следовало бы организовать в усадьбе, тоже. Уже и начало положено, вот целый список охотников.

Но продолжать ему не пришлось: в окошко, открытое, как отдушник — для свежего воздуха, за которым столпился народ, слушая, что говорилось в комнате, крикнули вдруг: