— А разве уже святки?

— Для нас — уже!

Христя сняла шубку и сразу стала хлопотать у стола, чтобы дать пообедать гостю.

Артем, грея руки у печки, осматривался, стараясь отвлечься, унять волнение, охватившее его при первых звуках голоса сынишки.

С другой стороны печи на лавке сидела мать Христи и пряла на веретене. Даже если бы и не знал, не трудно было бы догадаться: так похожа Христя была на нее. Еще не старая на вид, она производила впечатление человека пришибленного, сломленного жизнью. Заметно это было по всему: и по выражению лица, застывшего, словно маска, в покорности, и по странной безучастности ко всему. Даже на приветствие Артема она ничего не ответила, только взглянула молча и наклонила голову, чтобы смочить слюной нитку в пальцах. Да и на все, что затем происходило, не обращала никакого внимания. Словно бы все это не касалось ее. На печке шуршали и шептались в два голоса, как видно, сестренки Христи. Из каждого угла в комнате глядела нужда, но нужда опрятная. Стены уже были побелены к празднику, иконы обвешены рушниками, и таким же вышитым рушником был украшен портрет Тараса Шевченко — в кожухе и шапке, висевший в простенке между маленькими замерзшими окошками.

Согревшись немного, Артем, с разрешения Христи, подошел к постели.

— Ну, покажись, какой ты есть… — Уже на языке было то дорогое, столько раз мысленно произнесенное слово, но в последний момент сдержался, чтобы не огорчить Христю, которая, пожалуй, была права. Впрочем, нашел выход: — Покажись, батьков сын, какой ты вырос уже!

Василько пристально смотрел на чужого солдата, такого красивого лицом, с веселыми, добрыми глазами. И сразу же, как это часто случается с детьми, проникся к нему большим доверием. Чтобы показать, какой вырос, он выпрямился под дерюжкой во весь свой рост.

— О, ничего! — Артем осторожно и с величайшей нежностью прикоснулся к его теплым ручонкам, пожал тоненькие, но плотные ножки. И наконец с явным удовольствием похвалил его, как геройского мальчонку. — А теперь только выздоравливай, сынок!

— Да уж одно то, что болезнь свою переборол! — добавила Христя.

— И это, конечно. А теперь надо после болезни поправиться как следует, да и… Главное что? Как можно меньше в хате сидеть. Морозом дышать надо. Я, когда вот таким же мальчонкой был, в хату только поесть забегал да ночевать. А то с самого утра на скользанке.

— Так и я бы! — вздохнул Василько. — Если б у меня саночки были!..

Саночки? Ах, досада! И как он не додумался до такого? А ведь можно было за то время, что сидел в Ветровой Балке, такие саночки смастерить! Как игрушку! И главное — привезти было на чем. Ну, да что уж теперь!

— Не горюй, Василько! — сказал бодро. — И твердо запомни: не бывает в жизни таких положений, из каких человек не мог бы найти выход. Ежели, конечно, не лодырь он и с умом. Придумаем что-нибудь. А пока… Да что ж это я соловья баснями кормлю? Гостинцы ж у меня для тебя…

Он вынул из мешка узелок с бабушкиными коржиками, положил на стол, оделил девчушек и дал Васильку.

— Вот так Дед-мороз! — даже головой покачала от восхищения Христя.

— А! Вы шутите! — сказал Василько. — А где ж борода у него? И не седой вовсе.

— Да, мама шутит, — сказал Артем, так как совсем не хотел терять время на лишние разговоры, а хотел как можно скорее хоть намеком, коли уж напрямик нельзя, признаться сынишке. — Никакой я не Мороз. Ежели хочешь знать, то Гармаш я. И весь наш род звался так — с дедов-прадедов: Гармаши. Знаешь, что такое гармаш?

Василько отрицательно замотал головой.

— Это все равно что и пушкарь. Когда-то, еще при царе Горохе, когда людей было мало, прадед мой, а твой, выходит, уже прапра…

— Ну, и хватит на первый раз, — вовремя остановила Артема Христя. — Иди уж, гармаш, обедать.

От обеда Артем не стал отказываться. Сегодня с самого утра у него еще крошки во рту не было. Поэтому, не очень, правда, налегая на хлеб — знал ведь, что с хлебом у них туго, — с аппетитом ел теплый постный борщ (они все давно уже пообедали). Для разговора не было подходящих условий; только обменивались отдельными фразами.

Христя сидела рядом с ним на лавке и украдкой все посматривала на него. И если спрашивала о чем-нибудь, то больше для того, чтобы убедиться, что все это не во сне ей видится. Легко сказать: столько лет не только не видела, но ни слова о нем не слыхала, и вдруг… Даже мало изменился за это время. Правда, возмужал очень. Чуточку глубже стала морщина меж бровей, да выросли в настоящие усы тогдашние усики. Но и глаза, и голос, и улыбка, и даже то, как он ложку подносил ко рту, — все было такое знакомое и такое милое ей. Она и сама боялась признаться себе в этом. Ерзала на лавке, недовольная собой. И заговаривала с ним, лишь бы что спросить, только бы приглушить свои чувства. Но, конечно, ей и на самом деле хотелось о многом расспросить его.

И вот наступило это долгожданное время. Даже и покурить не дала ему выйти во двор — в комнате он не хотел накуривать, — сразу обратилась к нему:

— Ну, а теперь, Артем, твой черед. Рассказывай о себе.

Артем был не прочь. Только с чего начинать? Как выяснилось, последние вести о нем у нее были почти четырехлетней давности. Еще тогда, как в Ветровой Балке была, запомнила, что приезжал домой на пасху.

— Э, много воды утекло с тех пор! Если подряд рассказывать, то и до завтра не управиться с этим. Разве что бегло. В Харьков уехал с Петром. Стали работать на паровозостроительном заводе. Года полтора поработал, пока во время забастовки в тюрьму не попал. Отсидел на Холодной горе. А в шестнадцатом году — как раз перед весенним наступлением немцев — на фронт отправили. Из тюрьмы в окопы! Год отвоевал, был ранен. После госпиталя целые полгода в Славгороде, в саперном батальоне служил.