— Что с тобой, Федорка? — забеспокоилась Христя. — Ну чего ты?

— Ой, это ж он… — всхлипывая, испуганным шепотом отвечала девочка. — Это ж он снова будет маму… душить!

— Что? — оторопела Христя. — Что ты мелешь!

— Не мелю! Своими глазами видела!

— За что бы ему нашу маманю душить?

— Да разве ж так! Не-е! А повалит на землю. Он же припадочный!

Только теперь поняла Христя, о чем речь. Словно одеревенела вся. Не скоро уж пришла в себя. Хотела еще о чем-то спросить сестренку, но в это время в хату вошла мать.

— Отбоярилась! — сказала, теперь уже словно бы чуточку веселее. И сразу к детям: — Поели — ну и спать!

Девчушки послушно и молча — даже про гостинцы не вспомнили — вышли из-за стола и улеглись на постель, как видно давно уже не перестилавшуюся. И только тогда уж Галя вспомнила:

— Мама! Пускай же Христя гостинцы даст.

Христя развязала свой узелок и вынула скромные подарки; положила на стол ситцевый платок: «Это вам, мама!», сестренкам по ленте, по большому бублику и по нескольку дешевеньких конфет в ярких обертках. Затем стала мыть посуду после ужина.

— Ты, дочка, тоже ложись с дороги. Я и сама управлюсь, — сказала мать.

— А вы? — насторожилась Христя.

— Давеча начала с пенькой возиться. Пойду в сени. Может, какую горсть приготовлю.

— Только дверь не закрывайте! — сказала Христя. — Нечем дышать в хате.

— Ладно. — И мать вышла, оставив дверь приоткрытой.

Помыв посуду, Христя сразу же легла. Нет, не спать. Да разве ей было до сна! Хотела у Федорки, пока девочка не уснула, узнать, что было возможно, да и успокоить бедняжку. Не раздеваясь, она прилегла на постели рядом с сестренкой.

— Ты тут и спать будешь? — обрадовалась, прижимаясь худеньким тельцем к сестре, девочка. — Ой, хорошо как! А то ведь Галя только легла, сразу и спит. А мне одной страшно!

— Да я тут и буду, возле тебя. Но только, Федорка, не выдумывай никаких небылиц!

Девочка даже поднялась, села в постели и горячо произнесла:

— Ну, коли так — гляди! — И она истово перекрестилась. — Пускай меня крест убьет, если я выдумываю хоть столечко! Говорю тебе, своими глазами видела! — И она рассказала пораженной Христе все как было.

Случилось это, может быть, через неделю после ухода Христи на заработки. Тоже вот так ужинали, а он и приди. Но не под окошко, как нынче, а просто в хату. Как уселся на лавке, так и просидел, пока не отужинали. Слова не вымолвил. Потом вдруг, когда уж мать со стола убрала, поднялся и сказал: «Ну я, Меланья, пошел». Мать о чем-то говорить начала, а он сердито так перебивает: «Вот только вздумай не выйти!» И ушел. Галя уже спала. А Федорка никак не могла уснуть: за ужином не удержалась — взглянула на него, и теперь как только закроет глаза, так и мерещится ей страшное его лицо. Хоть глаза повыкалывай. А тут еще и мать сердится: «Ну, чего не спишь?» И девочка, чтоб не сердить маманю, закрыла глаза и притворилась, будто уснула. А между тем все слышит. Еще немного мать повозилась в хате, а потом… При этих словах девочка порывисто села на постели, словно именно так, сидя, а не лежа, об этом только и можно говорить.

— Я ж думаю, что маманя дверь запереть пошли в сени. Жду и жду. А ее все нет. А мне одной страшно в хате. Схватилась, чтоб позвать. И только дверь из сеней открыла, так и остолбенела. Потому как все видно: луна над самым двором. А у плетня напротив порога…

— Ну, и хватит! — не удержалась Христя.

— Да я больше ничего и не знаю, — сказала девочка. — В голове у меня все смешалось, и я упала.

— Ну, а дальше что с тобой было? — после длительной паузы заговорила Христя.

— Пришла я в себя — лежу на постели. И мама возле меня, — строго по порядку рассказывала дальше Федорка. — Прикладывают на лоб мне мокрую тряпицу и больно бранят меня. За то, что дура такая, а уже и не маленькая. Испугалась, мол, без причины. И стали рассказывать мне, что это находит на него порой такое. Припадочный он вроде. А как только подушит кого маленько — кто уж там под руку подвернется, — сразу и полегчает ему. Но только не нужно, мол, никому об этом сказывать. Болезнь это стыдная, вроде чесотки! И ежели он узнает, что мы кому там проболтали, то из хаты прогонит. А куда ж нам деваться?! Христя, а ты уж из дому не уедешь никуда? Вот как хорошо! Вишь, при тебе и он пришел, да и ушел сразу. Пускай своих душит, мало ль у него — и сыны, и невестки!

Успокоив, как могла, Федорку, подождав, пока девочка уснула, Христя поднялась и в отчаянии, словно неприкаянная, долго ходила по хате. Потом села у стола, склонив голову на руки. В такой позе и застала ее мать, когда, покончив с коноплей, зашла в хату.

— Не спишь? — удивилась. — Почему ты сидишь?

— Сядьте и вы, — вместо ответа тихо сказала Христя.

По привычке сам язык чуть было не вымолвил «мама», но она сдержалась: такая неприязнь и неуважение были сейчас в ее сердце. Не поворачиваясь лицом к матери, она сказала после короткой паузы:

— И неужто вам (снова обошлась без «мама»), неужели вы не могли подождать, хотя бы пока год прошел? После смерти отца! Где была ваша совесть?!

— Ах ты ж пакостная девчонка! — сразу же догадалась мать, о чем речь. — Разболтала! Ну, погодь же!

Эти слова еще больше возмутили Христю. Не властная уже над собой, сказала резче, нежели сама хотела:

— Да разве она виновата? Это вам надо было… со своим любовником осторожнее быть. Чтобы хоть не при детях!

— Да ты что! — даже откинулась мать. — И это ты про свою мать такое думаешь! «Любовник»! Да разве я своей охотой!