— А как же?

— Да ежели бы мне нужно было, что я, не нашла бы себе кого, хоть с человеческим лицом, а не такого… оборотня, с волчьей мордой. На него ведь глянуть гадко!.. Мало ты еще, девка, — тоже не сказала «дочка», — на свете прожила. Поживешь, не будешь спрашивать: «Как?» — Она помолчала, может быть не решаясь говорить, и наконец сказала со странным каким-то удручающим безразличием в тоне: — Принудил! А уж потом когда хотел, тогда и приходил.

Христе показалось, будто потолок рухнул и раздавил ее, только сердце оставалось живым и билось, окровавленное, в раздавленной груди да мозг пылал в разбитом черепе — от ужаса, от гнева, от несказанной любви и обиды за мать. И от стыда за себя, за все то, что она только что говорила и думала о матери. В порыве любви и раскаяния Христя соскользнула с лавки на земляной пол, лицом в колени матери, обняла их крепко, как бывало в детстве, и забилась в рыданье…

Позже они сидели рядом на лавке. Христя уже не плакала. Но это странное спокойствие тревожило мать больше, нежели ее недавние слезы. Чтобы не дать ей задеревенеть в душевном отупении, мать без особого, правда, интереса стала расспрашивать про Таврию — как жила, на какой работе была. Христя рассказывала, но тоже совершенно безучастно. Видать было, что ее мысли были сейчас не о том. Сказала, сколько принесла заработка: двадцать восемь рублей. И только теперь чуточку оживилась. Начала даже высчитывать: если двадцать пять отдать хозяину, то вместе с задатком будет уже пятьдесят пять. Останется сто без пяти рублей.

— А почему вы, мама, рукой махнули? — удивилась и забеспокоилась Христя.

Мать вздохнула:

— Ничего не выйдет! Не жить нам в этом дворе! — И на расспросы Христи рассказала про сегодняшний разговор с ним, когда вышла после ужина. — Сказала, что ты вернулась. Ну он словно бы и ничего: не настаивал. Но как только заикнулась, что вообще все кончено с этим, аж взбеленился: «Ну, коли так, ищи себе приют на зиму в другом месте».

— А вы бы ему про задаток напомнили!

— Напомнила. А теперь и Христя, говорю, принесла заработок из Таврии. И слушать не захотел. «Очень мне нужно! Или все деньги сполна, иль верну, говорит, задаток, да и ступайте на все четыре стороны». Две недели дал сроку. И что ты думаешь — не выгонит? Еще как! Ведь было уж… Это еще тогда… заперла дверь и не пустила в хату. А утром вышла — он уже во дворе. С телятами. И просто в сени гонит их. А ты — куда хошь! Насилу умолила!..

Вот тогда и возникла у Христи та спасительная мысль:

— Поеду я, мама, в город. К дяде Ивану. Пускай займет у кого-нибудь для нас.

— А отдавать чем?

У Христи было уже и это продумано:

— Поступлю на табачную фабрику работать…

Уже за полночь обе, усталые, легли спать. Мать и заснула скоро. А Христя до самого рассвета не сомкнула глаз. И чуть только начало сереть за окошком, она уже встала. Начала собираться в дорогу.

Но прежде чем идти, отдала матери деньги, заработок свой. Два рубля оставила себе на билет и на жизнь в городе.

— Или сейчас отдайте ему, но только обязательно при людях! — поучала она мать. — Или в скрыню спрячьте пока. И уже отдадите все вместе, если привезу. А теперь еще об одном прошу, мама (самое важное оставила на конец!). Только слушайте внимательно: письмо мне должно быть. Смотрите не затеряйте как-нибудь! Лучше всего — тоже в скрыню, где деньги, спрячьте. Да запирайте скрыню!

— Да уж будь спокойна. Ну, иди, удачи тебе, доченька!

«Да, удачи!» Впрочем, в том деле была ей удача. А уж свою жизнь погубила! Свое счастье по ветру пустила!..

Она лежала теперь уже с открытыми глазами, полными слез, как степные озера водой после ливня. Но Христя не двигалась, не вытирала слез — так и текли они по вискам. Впрочем, можно было уже и не таиться. Она чутко прислушалась. Артем уже спал, успокоился. Тогда осторожно села в постели. Рукой на ощупь проверила в темноте, не раскрылся ли Василько. Ну конечно же раскрылся! Укрыла дерюжкой. И так уже и не убрала своей руки, так и уснула, прижавшись к сыну, к единственной своей утехе и радости.

На следующий день с самого утра Артем занялся убогим хозяйством матери Христи. Нужда была и в хлебе, и в топливе. Но если в повети запаса плиток и хвороста было хоть на месяц, то в чулане продуктов не было вовсе. Закром был пустой. А в мешках, куда Артем заглянул, были лишь обсевки или зерно наполовину с землей, которому сейчас и толку не дашь, единственный способ весной в воде промыть. А до весны? Вот прежде всего хлебную «проблему» и взялся Артем разрешать. Вспомнив вчерашний разговор с соседом Христи, он дождался, когда тот вышел из хаты управляться по хозяйству, и подозвал на перекур. А уж когда закурили возле плетня, спросил, не мог бы присоветовать тот, у кого муки купить можно. Денег, правда, у него нет, а вот две вещицы можно б на это дело пустить: карманные часы да важнецкую бритву «Близнецы».

К часам сосед отнесся довольно равнодушно — есть петух на хозяйстве, обойдется, — но бритва его заинтересовала и понравилась очень. Ему Артем и отдал ее, а в обмен сосед обещал в течение двух недель каждый день давать по кварте молока. Что же касается муки — посоветовал пойти к мельнику, прямо на ветряк. Вот за селом сразу ж. Кстати, и он как раз собирается туда — пшеницы на кутью истолочь, стало быть, коли охота — айда вместе!

— Ежели на мельнице сейчас старик, то вряд ли что… — уже дорогой высказывал сосед свои соображения. — А вот если зять-примак мелет, то авось и выгорит. Потому как этот жить умеет! Да поди и кроме него на мельнице люди есть.