— Чем и спекулирует теперь, — добавил Смирнов.

На вопрос Артема, откуда он знает Диденко, Смирнов сказал, что за это время не раз бывал в Ветровой Балке по школьным делам; там и видел его; у родных отсиживается.

— Ждет у моря погоды. Или, точнее говоря, шторма, который на своей волне снова вынес бы в житейское море его выброшенный на берег челн.

Уже одетый, с удочкой к ним подошел Роман. Сказал негромко:

— Обе баржи с зерном.

Смирнов ничего не ответил и обратился к Артему, желая покончить уже с одним делом; спросил, есть ли у него ночлег. Артем сказал, что сейчас это не сложно: лето. Переночует и на берегу.

— А какая в этом нужда! — возразил Смирнов. — Не такой уж вы сирота, чтобы не было где голову на ночь приклонить.

Когда шли берегом, Смирнов внезапно обратился к Роману:

— Большая охрана?

— Да есть… На каждой барже на носу и на корме. Ну, а подплыть ночью, в темноте, незаметно можно. Вся шутка в том, как ту взрывчатку к борту присобачить. Да ты ж сапер! — обратился к Артему, — Тебе и карты в руки.

— Не знаю! — сухо ответил Артем. — И думать сейчас не хочу об этом. Есть дело неотложное.

— Какое? — И, заинтересованные, оба глянули на него.

Артем помолчал, едва сдерживая волнение, что снова охватило его при одном воспоминании о тех двух партизанах, казненных немцами сегодня на рассвете. Наконец ответил:

— Да нужно же что-то с ними делать! Нужно прекратить наконец это надругательство над ними. Или пускай и дальше остаются на виселице?..

— Подождите, Гармаш, — остановил Смирнов, — послушайте, что я вам скажу.

— Слушаю.

— За четыре года войны мы с вами столько друзей своих потеряли, что и не счесть. И как теряли! Не всегда хоронили их сами, с салютами над их братскими могилами или хотя бы и без салютов. Чаще, наверно, хоронили их сами же убийцы.

— Так то же во время отступления, когда оставляли убитых на поле боя. А сейчас…

— И сейчас, Гармаш, сила на их стороне. Неприятно, но факт. И то, что мы с вами здесь, дела не меняет. Ибо очень мало нас, вот поэтому мы и в подполье. Хотя в резерве, в глубоком тылу, за нами весь народ. Но не об этом сейчас речь. Очень мало нас против них. Вот почему и нельзя, не имеем права рисковать жизнью хотя бы одного из своих. Без крайней нужды.

— А это, выходит, еще не крайняя?

— Максимович, — поспешил Роман поддержать Артема, которого едва ли не впервые с тех пор, как знал, видел таким взволнованным, — а может, тут и не такой уж большой риск?

— Авось да небось, значит? Нет, на это нельзя рассчитывать.

Артем вспыхнул.

— А вот расписаться в своем бессилии, выходит, можно! Обеими руками. И перед ними, гадами, а главное — перед своими людьми. Сколько уже народу сегодня прошло мимо этих виселиц. Не только славгородцев, а из окрестных сел, те, что съехались на базар. С какими чувствами они смотрели на эту виселицу! А с какими тяжкими думами расходились после и разъезжались по домам? И о нас, подпольщиках, что они думают: «Притаились, как воробьи под стрехой!»

— Вы уверены, что именно так?..

— Ну, сегодня еще, может, так и не скажут. Ведь понимают, что днем сделать ничего не могли. Но завтра, если этой ночью мы не решимся на это дело, именно так и назовут нас. Если не хуже.

— Ну, это вы, Гармаш, явно деликатничаете с нами, говоря «нас». Ведь себя вы к этим «воробьям под стрехой» не причисляете?

— Да чего там! Я и себя не выделяю от остальных. Где же мне быть — буду со всеми вместе. Или с другой стороны на это посмотреть, — без передышки, словно боясь, что его снова остановят, не дадут одним духом высказать все свои аргументы, продолжал говорить, — послушать только, что наши враги смертельные, последыши всякие треплют языками по этому поводу…

Как ни противно было ему пересказывать случайно подслушанную болтовню Лиходея, все же заставил себя. А некоторые выражения даже привел дословно. На расспросы Смирнова Артему пришлось рассказать и где он встретился с Лиходеем, и как едва не попал в беду со своим липовым документом. А уж попутно упомянул и о большой неудаче, постигшей его сегодня: ни Христи, ни сынишки в Славгороде уже не застал…

— Ну, теперь я лучше вас понимаю, вашу эту нервозность, — сказал Смирнов, когда Артем смолк. — А то я даже диву дался: почему-то не совсем таким представлял вас, вспоминая нашу встречу тогда на вокзале; да и операции в Драгунских казармах трезвая выдержка соответствовала больше, чем пылкая запальчивость. Уж очень внезапно обрушилась на вас после вынужденной уединенности эта масса впечатлений сегодня в Славгороде, к тому же преимущественно отрицательных.

— Да еще до Славгорода. Еще с прошлой ночи… — сказал и сразу же подумал: а стоит ли терять время, когда каждая минута дорога? И, наверно, не стал бы рассказывать, если бы Смирнов не стал допытываться:

— Что же случилось прошлой ночью? И где вы ночевали вчера?

Артем рассказал, что ночевали на островке, верст за десять от Славгорода. И что именно тогда, только с лодки на землю спрыгнул, точно электрическим током пронизала его какая-то необъяснимая тревога. Места себе не находил. Дед Евтух с внуком сразу же после ужина уснули, а он, несмотря на то что за день намахался веслом, никак не мог заснуть. Уже и звезды пробовал считать, и многозначные числа на многозначные множил. Только после полуночи — пропели во Власовке петухи — задремал было, да и то на несколько минут, не больше, и сразу же проснулся от голоса: кто-то позвал его по имени. И не просто позвал, а крикнул со смертельной тоской в голосе: «Арте-ом!» Когда вскочил со сна и прислушался, то показалось, что даже не угасло еще от этого крика эхо, неслось вдоль днепровских круч, отдаляясь, затихая. До утра так и не заснул. Потом, как встали дед с Матвейкой и отправились в дорогу, будто и забылось немного. А по прибытии в город сразу же ушел в новые заботы, почти не вспоминал больше об этом сне. Но только до момента, когда Христина тетка рассказала ему о двух казненных партизанах. На рассвете! Именно тогда, когда голос тот со смертельной тоской позвал его.