— Я возле брички поставил их, — сказал Влас. — В конюшне ночью душно. Напоил, сена подкинул на ночь.

Артем пошел посмотреть на лошадей. Минут через пять вернулся. Сказал язвительно, обращаясь к Власу:

— Что сена задал, это хорошо. Но заодно нужно было и разнуздать. А лошадки ничего. Не рысаки, правда. Ну да не то время, чтобы привередничать. А если б еще оказалось, что и хозяин не очень вредный человек.

— В меру! Бывают хуже, — полушутливо успокоил Смирнов.

Но еще и за ужином не раз возвращался снова к этой теме; причем говорил о кучерской службе Артема у Галагана как о чем-то решенном. И что еще заметил Артем — большую осторожность Смирнова. За все время не обмолвился ни единым словом, по которому Влас мог бы догадаться об их истинных намерениях и надеждах в связи с запланированной службой Артема у Галагана. Видимо, Смирнов скрывал от Власа свою подпольную работу, а возможно, даже и свою принадлежность к большевистской партии. Выходит, что их отношения основаны исключительно на взаимной симпатии семилетней давности. Но не слишком ли это рискованно? Особенно если принять во внимание подозрительное поведение Власа тогда, в Ветровой Балке, о котором Смирнов, возможно, ничего и не знает. Поэтому Артем, не долго думая, заговорил напрямик:

— Выходит, Ветровая Балка тебе, Влас, не по душе пришлась? Потянуло в город, на привычную службу? На сладкие чаи. С сахарином!

— Да разве мы по своей охоте! — сказала Горпина, так как Влас почему-то медлил с ответом. — Теличка нас выдворил еще зимой. Чисто так, как и предрекал. Только и того, что до табачной фабрики еще не дошло.

Артем очень удивился: как это можно, чтобы против их желания при Советской власти…

— Так он же у власти как раз и был. При волости. Шутка сказать — начальник милиции!

— Кто? Теличка? Этот ракло?! — Артем ушам своим не верил: нет, это черт знает что! — А где же люди были? Легейда, Тымиш Невкипелый со своими хлопцами?

— Ой, Артем!.. — испуганно зашептала Горпина. — Кабы ты знал, что мне померещилось нынче!..

— Полно, Груня, оставь! — недовольно остановил жену Влас. — Хватает горя и так вокруг, чтоб еще мерещилось всякое! — И поспешил перевести разговор, ответил на вопрос Артема: — А Невкипелого с хлопцами в селе тогда уж не было, когда Рябокляч назначил Теличку, война уже началась. Как раз на крещение… аль, может, накануне. Не помнишь, Груня? — с явным намерением вывести жену из задумчивости, втянуть в разговор, спросил Влас.

Но Горпина ничего не ответила.

Как раз на крещение по большаку из Полтавы на Славгород проходила какая-то воинская часть. На подмогу тем, что наступали по железной дороге. В Чумаковских хуторах ночевали. И в Ветровую Балку приехали на санях агитаторы. Созвали в школе сход. Кое-кто из местных к ним и присоединился. В том числе и Тымиш с некоторыми из своих хлопцев: пошли в Славгород, освобождать от гайдамаков. Некоторые потом и дальше за Днепр ушли, а часть из них вернулась домой. Дескать, из своего уезда выгнали, а дальше пусть другие…

— Кто, Груня, тогда из них вернулся?

Но и на этот раз Горпина промолчала. Только за третьим разом Власу удалось втянуть ее в разговор. И уж рассказывали вместе — наперебой.

Вернулся и Невкипелый — не взяли однорукого в армию. Но нашли ему другое дело: Советскую власть в своем селе устанавливать. Он уже и в большевики в Славгороде записался… А в помощь дали ему нескольких заводских рабочих с оружием. Вот и начали! Прежде всего стали у кулаков хлеб отбирать: на сани — и в город. (Голод не ждет!) А тогда созвали волостной сход, на котором и выбрали новый ревком. И председателем вместо Рябокляча выбрали одного, из Михайловки родом. До революции в Полтаве на мебельной фабрике работал. Тоже партийный. А уж до работы хваткий! Сразу же и стали помещичьи земли делить. А в имение, в господские покои, детей, круглых сирот, со всей волости стали свозить. В этом же приюте и для нее с Власом работа нашлась: она уборщицей, а он то дров нарубить, то печи истопить и всякую прочую дворовую работу. А то уж и сапожный инструмент раздобыл и такую-сякую обувку детворе из ничего вымудривал.

— И вот верьте, не верьте, — перебил Горпину Влас, — без малого сорок прожил, а только тогда и почувствовал впервой, что недаром на свете живу. Да и Груне работа по душе пришлась: с утра до вечера дети вокруг нее, как те цыплята: «Тетя, тетя». Только бы жить!

— Ну так чего же?

Вместо Власа ответила Горпина:

— Да ведь его Теличка в тюрьму упек! Спасибо дяде твоему, Федору Ивановичу: присоветовала твоя мать — поехала я в город, пожаловалась, так он сказал кому-то там, чтобы разобрались как следует. А то бы…

— Расстреляли б — весь сказ. Он же мне что пришил! — оживился Влас. — Будто бы я юнкеров укрываю. Для того, дескать, и остался, по приказу генерала Погорелова, в имении тогда, в декабре.

— Ну, «пришил» — верно, не то слово, — сказал Смирнов. — Ибо рыльце, Потапович, у тебя было-таки в пушку.

— А что я должен был делать? Может, нужно было выдать его Теличке?

— Иной выход был. Единственно правильный. Нужно было ему самому из тайника выйти. Повинную голову меч не сечет! Уговорить нужно было парня. А не «снотворное» ему поставлять.

Смирнов как видно, знал уже эту историю и снова выслушивать ее не имел желания. Да и времени не было. Если выезжать рано, то нужно предупредить кого следует, чтобы успели приготовить «передачу». Он допил свой чай и поднялся из-за стола. Сказал, что сходит попрощаться к одним знакомым. Скоро вернется.

Когда Смирнов ушел, за столом воцарилось долгое, гнетущее молчание. Допили чай. Горпина взялась перемывать чашки, а мужчины закурили. И только теперь, после глубокой затяжки крепчайшим Артемовым самосадом, Влас ответил отсутствующему Смирнову: