Было это в июле прошлого года. Но помнит, все до мелочей… Закрывает глаза — и вот уже бредет она босиком по теплым лужам на тротуаре, приятно чувствуя плечом тепло его тела: вдвоем шли под одной шинелью. А произошло это так. Проводила собрание в саперном батальоне, к которому была прикреплена по партийной линии как агитатор, и тут ее захватил дождь. А вышла из дому в одной батистовой блузке — была хорошая, солнечная погода. Да еще пустился обложной, нечего было и думать переждать его. Артем предложил свою шинель. Примерила, а она полами по земле. И так невысокая ростом, а без туфель — не хотела портить их в дождь и разулась — совсем стала мала. Тогда Артем нашел другой выход, вспомнив, что и ему нужно в ту сторону. Вот и пошли вместе — под одной шинелью, накинутой на плечи, — непринужденно разговаривая. Это уже не впервые были они наедине за этот месяц, что, он появился в Славгороде. И каждый такой случай Мирослава старалась использовать для того, чтобы как можно больше узнать о нем. Артем был довольно интересный собеседник. Не всегда охотно, но когда начинал — сам увлекался и интересно рассказывал о своей жизни, не столь богатой, но и не бедной на всякие приключения. Как видно, и на этот раз рассказывал что-то интересное, и, заслушавшись, она нескоро догадалась сказать: «Да вы положите руку мне на плечо; вам же тяжело держать ее вот так — на весу». — «Ничего, подержу!» — ответил Артем тоном, который не совсем почему-то понравился ей. Сама еще не понимала, чем именно. После небольшой паузы попыталась вернуть его к прерванному разговору, но Артем с явной неохотой так-сяк закончил свой рассказ и надолго замолк. Молчала и она, старалась разгадать причину внезапной смены его настроения. И наконец, как ей показалось, разгадала. Стыд и раскаяние охватили ее, однако и теперь такт не изменил ей: «Ну вот и дождь перестает!» — сказала, прежде чем освободиться от шинели. Но рука Артема легла ей на плечо и не пустила. «Где ж он перестает, если еще больше припускает! — сказал с неприкрытой иронией, поняв ее маневр. — А воспаление легких хоть и дорогая цена, но не та, что мог бы ею удовлетвориться». — «Цена? За что цена?» — не поняла она и насторожилась в недобром предчувствии какой-то неприятности. «За ту обиду, что вы нанесли мне сейчас, — ответил Артем и добавил: — Нет, вы не сказали мне этого в глаза — ни «болван», ни «хам»; может, и мысленно употребили другое, более деликатное слово, скорее всего «нахал»…» — «Да за что же я должна была вас так?..» — «А кто бы, по-вашему, как не нахал и хам, мог понять ваше товарищеское разрешение положить руку вам на плечо как определенное… ну, поощрение к большей смелости, что ли?» — «Вот вы о чем! — облегченно вздохнула она. — Нет, я не такого плохого мнения о вас». — «А почему же вы вдруг так отшатнулись от меня?» — «Это другое дело, а мы еще не покончили с этим, — уклонилась от ответа и, помолчав, сказала: — Ваше возмущение, Артем, было бы понятным и даже похвальным, если бы оно не возникло раньше причины, которая его будто бы вызвала. Ведь еще раньше, чем я «отшатнулась», вы уже надулись как сыч — извините за сравнение. Почему? В природе причина всегда предшествует следствию. Поэтому и здесь нужно искать ее не после, а перед тем вашим испорченным настроением. А перед тем я как раз и дала товарищеское разрешение… Вот и выходит, что возмутило вас совсем не то, о чем вы говорите, а мое женское коварство: именно оно характеризуется вот такими приемами, как поощрение или же открытая охота на мужчин. Вот видите, как оно обернулось! Так какую же цену мне теперь запросить с вас в возмещение за обиду, нанесенную мне?» — «А почему же обязательно коварство? Есть и такой женский недостаток, как опрометчивость. За что рано или поздно, но всегда приходится расплачиваться вашей сестре. И если хотите знать, то именно это и огорчило меня тогда, что плохо вы, Мирослава, знаете нашего брата, мужское наше дикое племя». — «Уж такое ли дикое сплошь?» — цепко ухватилась за эту ниточку, думалось — приведет к тому клубочку. «Ну, не сплошь, конечно, — сказал Артем. — Не берусь определять в процентах, но что таких большинство, которым пальца в рот не клади, это уж наверняка. Может, даже все девяносто процентов». — «Ой-о! — маскируя шуткой свое смятение, «ужаснулась» она. — Ну да не будем впадать в отчаяние, помня, что проценты ваши явно завышены. Не понимаю только, какой вам смысл? Разве что… Ну да, конечно же себя к тому малоуважаемому большинству не причисляете. Молчите? Неужели и у вас в этом отношении не все в порядке? — И поспешила добавить: — На ответе не настаиваю. Сама вижу, какой неуместный вопрос». И даже ускорила шаги — подходили уже к думе, где помещался уездный ревком и куда ей нужно было зайти, — не будучи уверена, что Артем воспользуется своим правом не отвечать на этот действительно неуместный вопрос и не брякнет в порыве откровенности чего-нибудь такого, о чем все же легче только догадываться, а не знать наверняка. Но у Артема хватило здравого смысла промолчать.

«Да, вряд ли он «святой» в свои двадцать пять лет, — размышляла потом в одиночестве, пребывая в течение нескольких дней под впечатлением от этого разговора. — Но не такой уж, наверно, и грешник большой!» И, кажется, была права. Если бы бабник, то уж это как-то проявилось бы за месяц. В частности, в его отношении к ней. Но абсолютно никаких претензий в этом отношении она к нему не имела. Серьезный, умный, искренний парень, очень сдержанный, а после того случая — не слишком ли даже? И долго потом словно бы чувствовал себя виноватым в чем-то перед ней. Не за то ли свое демонстративное молчание на ее полушутя заданный вопрос о его холостяцких делах? Не раз порывался искупить свою вину — подводил разговор к этой теме, но она сама теперь упорно уклонялась от подобных бесед. Оглядываясь теперь на свои с Артемом отношения в течение целого полугода, уверена была, что, если бы тогда уже сказал Артем про Христю и Василька, их отношения развивались бы совсем не так, как они развивались в условиях полного ее неведения. Собственно, про Василька он тогда и не мог бы еще ничего сказать, ибо сам не знал. Но разве это не выяснилось бы и другим путем! Зная, где Христя работала, разве она не постаралась бы встретиться с нею? Ведь часто бывала и на ее табачной фабрике. А значит, узнала бы и про ребенка от Артема. И, безусловно, нашла бы в себе силы отойти в сторону, не усложнять Артему отношения с его сынишкой, а может, и с Христей. И это, как казалось ей, тогда не было очень сложно. Нужно было только не так часто встречаться с ним и особенно в домашней обстановке у Бондаренков, да и у себя дома.

Ведь каждое воскресенье, а бывало, и среди недели, когда приходил Артем к своим родичам Бондаренкам, то непременно и к ним заходил. То ли за какой книгой непосредственно к ней, то ли с отцом ее сыграть в шахматы (приобретение Артема еще с холодногорской тюрьмы). Часами просиживали они летом под акациями, за садовым столиком, а пришла осень — перекочевали в дом. И это были едва ли не лучшие часы в ее жизни. Очень любила в такие дни примоститься в той же столовой, в своей комнате не сиделось, и заниматься чем-либо своим. Это ничего, что, углубившись каждый в свои размышления, оба игрока не замечали ее. Тем лучше: можно было думать о чем-нибудь своем, если к тому же в руках была бездумная работа — вязание или шитье. Впрочем, даже когда читала книгу, все время в сознании нес вахту недреманный страж, и стоило Артему скрипнуть стулом или недовольно засопеть носом, как она уже настораживалась: «Что, Артем, солоно приходится?» — «Ничего!» Но иногда, в особенно затруднительном положении, откровенно признавался, что «дал зевка». Тогда она откладывала свое рукоделие или книжку и спешила к нему на помощь. Садилась рядом и, сориентировавшись в ситуации, осторожно подсказывала ему очередной ход: «Я бы так походила». — «Ну что ж, так и походим», — соглашался Артем, не всегда, правда, да и не сразу, а подумав; мудрые советы слушай, мол, а делай по-своему! Этот «девиз» его вначале смущал девушку, но потом пообвыкла, и эта его независимость даже импонировала ей. Не такое большое счастье для женщины иметь слишком сговорчивого мужа, у которого нет своего мнения.

Вот куда простирались уже ее мысли — мечты девичьи! И имела на это основание. Не слепая была — видела, кем уже стала за эти несколько месяцев для Артема; чувствовала, что и она любит его горячо и преданно. Право же, могли бы уже быть счастливыми мужем и женой. Если бы не та невидимая стена, что стояла между ними преградой к сближению. И соорудил ее никто иной — она сама. Тогда неосторожным своим вопросом, а он помог ей своим молчанием, более красноречивым, чем ответ… И оба понимали это. Однако проходили дни, недели, месяцы, а они ничего не делали, чтобы стену-преграду разрушить. Артем — надеясь, что она сама как-то завалится, а Мирослава, хотя и знала, что не завалится сама, не решалась из боязни. И наконец отважилась…

За окном билась метель, барабанила в стекла снежной крупой вместе с дождем, стучала обрывком железа на крыше, но она ничего не замечала, погрузившись в воспоминания. Слышала тишину и размеренное тиканье маятника за стеной в столовой да частые удары своего сердца: вот-вот должен был прийти Артем. Сегодня, было это в начале декабря, уездный партийный комитет постановил командировать в Харьков товарищей — достать оружие. Выбор пал на Кулиша и Гармаша: оба активнейшие организаторы Красной гвардии на патронном и машиностроительном заводах.

Все надежды возлагали на Супруна Григора Наумовича; к нему в губком и должны были они обратиться прежде всего. Соответствующее письмо было составлено и подписано Гаевым. А пользуясь случаем, и она с родителями написала письмо и приготовила небольшую передачу — подарок малому Сашку, свои коньки-«снегурки»; не первый год они лежат без надобности, а ему доставят большое удовольствие. За этим письмом и свертком должен был зайти Артем. Обещал — к шести часам. А выезжать должны они этой же ночью.

Отец после очередного сердечного приступа спал. Матери дома не было — пошла к своей сестре. Поэтому чутко прислушивалась, стараясь услышать шаги возле крыльца и открыть дверь раньше, чем успеет позвонить. Не разбудить бы отца. Так и было. А потом сидели в столовой и тихо разговаривали в ожидании — с минуты на минуту должна была вернуться мать и, наверно, захочет и на словах еще передать что-нибудь Грише. И возможно, потому, что говорили тихо, порой переходя на шепот, слова казались более значительными, чем были на самом деле. И это, конечно, не могло не волновать их. Спросила, за сколько приблизительно дней думают управиться с поездкой. «Да как знать, хотя бы и приблизительно! — рассуждал вслух Артем. — Двое суток, не меньше, в один конец, да там… За неделю едва ли управимся». — «Ой-о! Целую неделю?! — даже вздрогнула. — А вы так спокойно об этом! А впрочем…» Ей невольно вспомнилось, как он обрадовался, когда сегодня утром в партийном комитете Гаевой объявил о его командировке в Харьков вместе с Кулишем. «А что же тут странного! — на ее ревнивое напоминание об этом факте ответил Артем. — На такое дело, как раздобытки оружия, я готов пешком в Харьков и обратно. Сами знаете, оружие нам сейчас необходимо как хлеб насущный». Этот ответ немного успокоил ее. «А где остановиться думаете? Можно будет у Гриши». Артем ответил, что это дело простое: мало ли у него друзей по работе на паровозостроительном! У кого-нибудь и приткнутся. «Да ведь вы можете и у своих бывших квартирных хозяев». Артем насторожился. Уже не раз — шутя, правда, — Мирослава напоминала ему о дочке квартирных хозяев, которую имел неосторожность, рассказывая о своей харьковской жизни, назвать первой красавицей на всю Журавлевку. «И как я не догадалась сразу, почему вы так обрадовались этой счастливой возможности побывать в Харькове!..» Артем, словно под тяжестью, опустил плечи. «Вот что, Мирослава, будем кончать с этим! — сказал хмуро и вынул из кармана кисет. — Хватит играть в прятки!» — «Давно бы так!» И вся напряглась, готовая достойно встретить наихудшую неприятность. Но Артем не спешил. Свернул цигарку и поднялся с места. «Курите здесь!» — сказала поспешно. «Нет, не буду накуривать в комнате», — и вышел в переднюю. Первым движением ее было выйти следом за ним. Но чувство собственного достоинства не позволило ей сделать это. Сидела и ждала — в той же напряженной позе и с таким нетерпением, что даже время замедлило свой ход. Ведь разве за две-три минуты — по часам — можно было столько передумать, вообразить себе столько всяческих ужасов, больше, чем за все месяцы перед этим… Очнулась от шума в передней. Не сразу даже догадалась, с кем это он, и поняла, когда уже услышала голос матери. Вдвоем они и вошли в комнату… Разговор в этот вечер, конечно, не состоялся. Единственное, чего добилась от него перед расставанием, что история эта давняя, быльем поросла, и что никакого отношения к Харькову не имеет. Заверил честным словом. «Ну что же, благодарю судьбу и за это!» Но рассказывать подробно не стал, не было уж настроения. Пусть, мол, если не минет надобность, расскажет потом, после своего возвращения.

Но обстоятельства сложились так, что потом не до того было им обоим. Накануне его возвращения случилась беда: разоружение полуботьковцами саперного батальона, единственной военной части гарнизона, на которую можно было целиком положиться. И ни Гаевого, ни Бондаренко в городе. За несколько дней перед этим они выехали в Киев на Всеукраинское партийное совещание, а оттуда в Харьков, на Первый Всеукраинский съезд Советов. Она же оставалась в партийном комитете за Гаевого. Растерялась, конечно. Однако с помощью Кузнецова и покойного Тесленко скоро и оправилась. А тут и Бондаренко, узнав о неприятных событиях в Славгороде, вернулся с дороги в город. И в конце концов сумели все же дать отпор гайдамакам. Хотя бы уже тем, что удалось вырвать свое оружие из склада при казарме, и сделал это Гармаш со своими красногвардейцами, да организовать общегородскую забастовку протеста и многолюдный митинг под большевистским лозунгом: «Вся власть Советам!» С Артемом хотя и виделись в тот день и даже не один раз, но, естественно, ни единым словом не обмолвились о том, своем, да и дико было бы!.. И лишь на третий день на Слободке тогда, перед самым отъездом Артема из города, они вернулись к той теме. «Ненавижу! — сказал Артем о Христе. — Но хочу, чтобы и этого не осталось в сердце, даже рубца!»