— Постой, сынок, — остановил Гордей. — Зарок под горячую руку — это не зарок. Знаешь пословицу: давши слово — держись!

— Ты хоть для особых случаев оставь за собой, — сказала Федора.

— Для каких случаев? — хмуро посмотрел Грицько на мачеху.

— Ну, хотя бы… какая ж это свадьба без чарки?!

Грицько порывисто поднялся.

— О какой там свадьбе!.. Так, значит, не принимаете? Может, вы и правы. Может, это и лучше. — Вышел из-за стола и побрел, шаркая растоптанными валенками, в горенку.

Отец тяжело вздохнул:

— Вот — как видишь. И что с ним такое? Ты уж, Артем, будь другом, дознайся. Чтобы знать, чем помочь парню.

— Попробую, — сказал Артем, сам обеспокоенный поведением Грицька. — Думаю, что допытаюсь: сердце не камень.

Когда Артем вошел к Грицьку, тот стоял спиной к нему возле окна и смотрел сквозь полузамерзшие стекла в садик. В прогалине меж заснеженными деревьями видны были луга и далекая Лещиновка. В бутылке, стоящей и сейчас на подоконнике, раньше только начатой, теперь оставалось лишь на дне. Артем подошел ближе и положил руку Грицьку на плечо. Тот обернулся. Глаза затуманены самогоном.

— Вот стоял и думал: интересно — а ежели бы отец зарок мой принял, выпил бы я сейчас? Или сдержал бы свое слово?

— Конечно, сдержал бы. Не скажу, как было бы дальше, но, во всяком случае, сейчас сдержал бы. Ты же не размазня, а волевой парень. Что, я тебя с детства не знаю!

— И я таким считал себя. Да, возможно, и был.

— А сейчас? Скажи, Грицько, что случилось? Как другу скажи. А может, после того, как за завтраком тогда у Бондаренко сцепились, ты уж и за друга меня не считаешь?

— Ну что ты! — даже усмехнулся невесело Грицько. — С кем этого не бывает!

— И я так думаю. Один мудрец сказал как-то: истина рождается в споре. Вот так и у нас должно быть. Еще не раз мы с тобой сцепимся. И я от ошибок не застрахован, да и в тебе путаницы немало. Если бы ты мне чужой был, да разве я морочился бы тогда с тобой! Хоть и видел, куда ты катишься. Разве что поленом поддал бы под зад — для большего разгона. Ну, да сейчас не об этом речь.

— Давай сядем, — сказал Грицько, — я уж так находился и настоялся перед окном здесь за эти три дня, что и ноги не держат.

Сели на кровать, да больше и не на что было — маленькая комнатушка была тесно заставлена сундуком, широкой деревянной кроватью и шкафом для посуды, а единственный стул стоял так неудобно, что, сев на него, некуда было ноги девать.

— Кто тебя подменил? — угостив Грицька папиросой и сам закурив, продолжал расспрашивать Артем. — Отец твой говорит: «Будто зельем его каким опоили!»

— Вот оно, зелье-то, в бутылке, — кивнул головой на окно. — Будь он трижды проклят, кто первый выдумал его! На нашу погибель! С этого все и началось.

— Тебя, Грицько, рассказ Марийки о новой учительнице почему-то вывел из себя.

— Так это же она и есть. Шлюха та самая. А может, она просто полоумная! У Диденко встретились. А первый раз — в украинском книжном магазине. Это она мне и книг отобрала. На сундуке вон.

Артем взял из стопки несколько книг и стал просматривать.

— Не знаю, не читал, — сказал Артем, просмотрев книжки. — А это, — задержав в руке толстый том, — известный сочинитель Михайло Грушевский. «Краткая история Украины-Руси». Председатель Центральной рады. Этого интересно было бы почитать.

— Ну, так возьми. Мне не до того.

— Да и мне сейчас недосуг. В другой раз. Врагов своих тоже нужно знать как можно лучше. Ну, да это мы отвлеклись с тобой. Встретился, говоришь, у Диденко? Кстати, он в одной партии с этим самым Грушевским. Ну-ну?

— Как полагается при встрече, выпили за ужином. Не так и много — бутылку вдвоем. Ну, и она чарку. Да и Павло больше пил за компанию. Не так уж и много, говорю, но — без привычки. Когда я ее пил? Еще в пятнадцатом году, когда отступали в Польше, сколько мы там винокурен сожгли! Но с тех пор два года минуло — и нюхать не приходилось. Вот и развезло. Мне бы спать лечь сразу!

— Ну конечно! А ты?

— Может, и лег бы. Павло меня ночевать оставлял. Кабы… Да, я не рассказал тебе еще об одном. Диденко мне перед тем наплел про Орисю…

— Что именно? — спросил Артем, когда молчание слишком затянулось. Но Грицько продолжал молчать. — Ну, догадываюсь: о воротах, наверно, которые Пожитькова жена дегтем вымазала? Ой, дурень! Да она же не только наши ворота, а всем, с которыми ее Кондрату на сцене приходилось… Все женские роли перебрала. А ты, Грицько, поверил! Плохо же ты Орисю нашу знаешь!