Шрифт:
И Кузнецов умолк вдруг на полуслове.
А зал тихонько ахнул, как это бывает, когда в ярко освещенном помещении вдруг неожиданно гаснет свет.
— Что за черт?.. В чем дело? — послышались голоса в абсолютной темноте.
Затем то тут, то там, во всех концах зала, вспыхнули и заколыхались язычки спичек и зажигалок. Кузнецов тоже вынул из кармана коробок и, зажигая спичку одну за другой, продолжал чтение:
— «Второе. Обязуется ли Рада не пропускать впредь без согласия верховного главнокомандующего никаких воинских частей, направляющихся на Дон, на Урал или в другие места?
Третье. Обязуется ли Рада оказывать содействие революционным войскам в деле их борьбы с контрреволюционным кадетско-калединским восстанием?..»
В этот момент к столу президиума вернулся Кузин.
— Простите, — сказал Гудзий, обращаясь к Кузнецову, — прерву вас на минутку. — И затем Кузину: — Не знаете, в чем дело?
— Только что звонил на электростанцию. Авария!
— Ну вот и все. Придется закрыть заседание.
— Мне, чтобы закончить, нужно ровно полминуты.
Кузнецов чиркнул по коробку последней спичкой, головка спички сломалась. Тогда из переднего ряда поднялся пожилой рабочий, подошел к трибуне и подал Кузнецову зажигалку. Кузнецов продолжал:
— «Четвертое. Обязуется ли Рада прекратить все свои попытки разоружения советских полков и рабочей Красной гвардии на Украине и возвратить немедленно оружие тем, у кого оно было отнято?
В случае неполучения удовлетворительного ответа на эти вопросы в течение сорока восьми часов Совет Народных Комиссаров будет считать Раду в состоянии открытой войны против Советской власти в России и на Украине».
— На этом мы и закончим! — объявил Гудзий. — Нечего нам уподобляться первобытным христианам в катакомбах. Продолжим завтра. В потемках мы не можем принимать никаких решений. Как мы будем голосовать, как голоса подсчитывать? От имени фракций украинских эсеров и эсдеков…
Возмущенный гул голосов в зале не дал ему договорить. Послышались крики:
— Провокация!
— Завтра зал будет занят!
— Это не важно. Найдем другое помещение. Голосовать не буду — темно. Заседание объявляю закрытым! — выкрикнул Гудзий.
— Вот сволочи! — уже на улице сказал Бондаренко Кузнецову. — Сорвали-таки.
— А ты разве не ожидал этого?
— Ожидать-то ожидал, но, признаться, не думал… Ведь какая наглость! Так открыто — пошушукались, этот Кузин вышел из зала и позвонил на электростанцию кому-то из своих: «Устройте аварию».
— Очень похоже на то. Это не столько наглость… — сказал Кузнецов и, помолчав, добавил: — Утопающий ведь всегда так: когда пускает пузыри, не очень озабочен тем, какой у него вид, не растрепана ли прическа.
— До пузырей у них, Вася, дело еще не дошло. Барахтаются пока.
— Ничего. Дойдет дело и до пузырей. Такова диалектика жизни.
XV
Но и в тиши редакторского кабинета Грицьку не сразу удалось заговорить с Павлом об Орисе. Диденко уже ждали здесь телеграммы, гранки — все неотложная работа. Усадив Грицька на диван и сунув ему в руки какую-то брошюрку, он тотчас же стал что-то писать.
— Иван Петрович! — позвал он, не отрываясь от работы.
В приоткрытую дверь просунул голову прилизанный человек, похожий на крысу.
— Пошли сюда Михайлу.
Он дописал письмо, вложил его в конверт, старательно заклеил и надписал адрес. В кабинет вошел неповоротливый парнишка.
— Вот, — подал Диденко ему письмо. — И чтоб одна нога тут, а другая там!
Парнишка молча взял письмо и вразвалку направился к дверям. Но на пороге остановился, прочитал адрес и удивленно сказал:
— Павло Макарович! Так Мокроус же на съезде. Еще не вернулся из Киева.
— Дурак! — раздраженно крикнул Диденко. — И лодырь! Тебе лень даже адрес толком прочитать.
— Ага! Это Ивге Семеновне! — вчитавшись в адрес, понял наконец парнишка. — И чтоб ответ дали?
— Идиот! — К удивлению Грицька, Диденко прямо-таки взбеленился. А когда курьер с неожиданной для него прытью вылетел из кабинета, Павло крикнул вслед ему, хотя тот уже не мог слышать: — Пусть немедленно передаст с тобой материал. Что за разгильдяйство! — Затем к Грицьку, как бы извиняясь за свою несдержанность: — Как видишь, не работа, а трепка нервов. Каждого носом ткни. Своим горбом всю газету тяну.
Грицько обрадовался удобному случаю, даже с места поднялся.
— Слушай, Павло! Удели мне минут пять, и я пойду. Не буду тебе мешать.
— Ну что ты! — заторопился Диденко. — Я сейчас кончу и тогда весь к твоим услугам.
Он стал просматривать гранки. Читал, правил корректуру, но в смысл того, что читал, не мог как следует вникнуть. Собственно говоря, к разговору с Грицьком, к его расспросам об Орисе он уже готов. Это тогда, в коридоре городской думы, впопыхах сболтнув о девушке, он сразу было заколебался: факт, который имел он в виду, был явно недостаточен, чтобы посеять сомнение в сердце Грицька. Нужно как-то умно подать этот факт. Импровизировать Павло тогда не рискнул, поэтому и увильнул от разговора. Но потом, по пути в редакцию (из-за метели всю дорогу они с Грицьком молчали, таким образом времени на размышление было достаточно), Павло неплохо придумал. «Готовый сюжет для новеллы!»