— Ну, Леонид Павлович! — Диденко изобразил на своем лице смущение и даже кокетливо опустил голову, не выпуская, однако, Людмилу из поля зрения. — Какое это имеет значение!

Однако в душе Павло торжествовал. Еще бы! Разве он не видит? Всегда сдержанная, как леди (кстати, так ее прозвали еще в гимназии), Людмила в удивлении полураскрыла губы. А глаза — темно-синие, всегда немного прищуренные от близорукости — почти закрыли длинные пушистые ресницы. Девушка словно прислушивалась к чему-то и вдруг внезапно вздрогнула, — вероятно, от толчка туфелькой под столом, — и повернула лицо к кузине. Та тихо спросила ее о чем-то. «Наверно, обо мне», — подумал Диденко. Людмила без слов, одними ресницами, ответила ей: «Потом», — и бледное ее лицо слегка порозовело.

«Остановись, мгновенье, ты — прекрасно!» — всплыла в памяти, как это часто бывало с Павлом, готовая фраза, точно отображающая его теперешнее душевное состояние.

— Наталка, перемените приборы, — наконец нарушила несколько затянувшуюся паузу хозяйка.

И снова завязалась беседа за столом, беседа, в которой теперь приняли участие и дамы.

Диденко был сегодня особенно в ударе. Говорил немного — многословие, конечно, и не приличествовало ему сейчас, — зато каждая фраза была чеканна, каждая острота полна изысканности. Во время обеда он всех обворожил. За исключением, правда, Галагана, который непрестанно разговаривал с управляющим и мало что слышал из слов Павла. И жены Галагана. Но это старая история. Неприязнь ее к Павлу давнишняя, перенесенная с его дяди — Дорошенко. (Это он порекомендовал им тогда на летние каникулы в репетиторы Людмиле Ивгу Мокроус.) «Но при чем же тут бедный племянник?» — усмехнулся в душе Диденко, поглядывая на хозяйку. Опьяненный успехом — да и зубровка давала себя знать, — он теперь и эту недоброжелательность Людмилиной матери воспринимал как факт не такой уж существенный. Особенно если принять во внимание то, что сама Людмила была сегодня к нему как никогда внимательна.

Тотчас же после десерта Галаган поднялся из-за стола.

— Леонид Павлович, я хотел у вас попросить, — подошел к нему Диденко, — одну книгу по дипломатии. Ни в одной библиотеке не найду. Может, у вас есть?

— Не знаю, не знаю, — замахал хозяин руками. — Обращайтесь к Людмиле.

Павло повернулся к девушке.

— Хорошо, — кивнула головой Людмила.

— Люся, ты мне нужна, — сказала кузина.

— Зайдите в библиотеку, — пригласила Павла Людмила. — Вот сюда. Я сейчас приду. — И вместе с кузиной вышла из столовой.

Диденко вошел в библиотеку, сел в стоящее у окна кресло, откинулся на высокую спинку и закрыл глаза. Сказалось почти двухчасовое напряжение. Приподнятое настроение внезапно угасло, и в глубине души слегка досаждало сознание, что его поведение в чем-то роднит его с Хлестаковым.

«Хотя, собственно… не высосал же я из пальца. Да, жду вызова. И именно — на работу в дипломатический корпус. А все остальное, включая и Париж, — это же фантазия генерала, а отнюдь не моя! Да и вообще не время для рефлексии. Куй железо, пока горячо!»

А ковать Павлу, безусловно, было ради чего. Ведь это стало уже частью его жизни — навязчивые мечты о Людмиле. Сколько раз долгими бессонными ночами, натянув на голову одеяло, чтобы даже мышиный шорох за шкафом не мешал, день за днем жил Павло в этом своем выдуманном мире.

…Сразу же после свадьбы уехали бы с Людмилой в Киев, к ее старенькой бабушке по матери. Бабушка очень любит свою единственную внучку и считает ее наследницей огромного каменного дома (на целый квартал!) в прекрасном месте — по Владимирской улице, в районе Золотых Ворот. Тут они и живут. Он, Павло, конечно, нигде не работает — в этом теперь нет никакой надобности!.. Правда, полученная от дяди весть вносила определенные коррективы, но схема оставалась той же; даже дипломатическую работу он считал временной, — уж очень она беспокойная. Поэтому вскоре бросит и ее, чтоб иметь возможность полностью отдаться литературной работе. Что может быть лучше этого? Уже первый сборник стихов, изданный еще тогда в Славгороде, наделал шуму, принес ему и славу и деньги. Но Павло не пренебрегает и прозой. Каждый год — повесть или даже роман из сельской жизни. Именно из сельской. Кому ж другому из украинских писателей, как не ему, в чьих жилах течет (хоть и разбавленная наполовину) кровь крепостного, кто знает село как свои пять пальцев, писать о нем! Правда, за время своей работы в дипломатическом корпусе Павло от села немного оторвался. Вот и сейчас, осев в Киеве, зимой, за каждодневной столичной суетой, никак не выберется туда… Зато уж летом… Чуть только начинают цвести каштаны на киевских улицах, Людмилу, которая (правды не скроешь) за зиму довольно-таки основательно наскучила ему, отвозит к ее родителям в Славгород (спустя некоторое время они выедут всей семьей на дачу в Князевку, в свое имение), а сам — рюкзак за плечи, палку в руки, да и шагает от села к селу. И так целый месяц. Пока не надоест. Тогда, переполненный впечатлениями, как пчела цветочной пыльцой, он возвращается в Князевку к тестю, где живет потом все лето. Для творческой работы лучшие условия трудно и представить: чудесная библиотека, вековой парк… А ко всему этому и Орися. Для вдохновения! Еще в первый год после женитьбы на Людмиле Павло купил бы в Князевке, где находятся дачи славгородских богачей, домик для своих родителей. Тут они и доживают свой век. А при них живет и Орися. В какой роли — этого он даже сам для себя не любит уточнять. Ну… вообще — при них… Встречается он с ней, конечно, тайно от Людмилы. И в этом тоже особая романтика. Чуть ли не каждый день, еще солнце не зашло, а он с кучером Кузьмой уже собирается на рыбалку. И как только день клонится к вечеру, садятся в лодку и плывут по течению Псла. У двух верб (словно в песне) Кузьма причаливает к берегу и высаживает молодого пана, а на рассвете, возвращаясь с рыбной ловли, забирает. От берега узенькая тропинка вьется вишняком к домику. Старый плетень. Перелаз — непременно! И всегда у перелаза Орися уже поджидает его…

— Простите, — словно гром среди ясного неба, раздался голос. Неслышно по ковру подошла Людмила. — Я вас заставила ждать.

Павло растерянно вскочил с кресла.

— Пустяки. Это не имеет значения.

— Что именно вы хотели по дипломатии? — сразу же перешла на деловой тон Людмила.

Павло назвал автора. Людмила достала из ящика картотеку-каталог и стала искать. Момент показался Павлу очень удобным.

— Людмила Леонидовна, кстати: кажется, в этом году ваша роскошная библиотека обогатится еще одним томиком…

Девушка непонимающе взглянула на него.

— Сегодня сдал в печать последнюю корректуру своего сборника лирики.

— Да? Поздравляю. — И как раз нашла нужную карточку, подошла к полке. Впечатление было такое, что девушка куда-то очень торопится.

Павло решил не терять времени. Но не знал, как подступиться. Людмила, сама того не замечая, помогла ему. Уже поставила было ногу на ступеньку лестнички, однако остановилась, оглянулась и сказала:

— Но я надеюсь, что вы не выполнили своей угрозы!

Однажды при встрече Павло признался, что один сонет в своем сборнике посвящает ей, зашифровав ее имя инициалами.

— Наоборот! — ответил Павло. — Я даже перенес это посвящение на титул. Больше того: я хочу расшифровать ваши инициалы, раскрыть полное имя.

— Что вы? — Девушка от волнения тяжело и часто задышала. — Вы на это не имеете никакого права.

— Людмила Леонидовна, вы меня не так поняли. Я же не сказал, что делаю это. Я сказал — хочу. И почему я сейчас, нарушив приличие, без приглашения ворвался в ваш дом?.. Выслушайте, прошу вас! Это абсолютно ни к чему вас не обязывает. Вы только скажете одно слово. Одно-единственное слово из двух возможных. И либо сделаете меня самым счастливым человеком в мире, либо…