— Должно быть, в самом деле, — хмуро ответил Грицько. — А особливо ежели учесть… как мне сейчас хочется… и не пойму толком — не то кому-то череп проломить, не то самому себе с разбегу лбом об стену.

— Сумасшедший! Что с вами? — Ивга Семеновна порывисто подошла к нему и дотронулась до его руки. — Что случилось? Да не молчите же! Вы прямо пугаете меня!

Она как будто и впрямь взволновалась. Грицько даже удивился.

— А что вам за дело? — И, чтобы смягчить немного грубость, добавил: — Если за каждого так переживать…

— О нет, — гордо подняв голову, сказала Ивга Семеновна. — Плохо вы знаете меня. Я не из тех, кто за каждого!

— А что же это я за исключение?

— Долго говорить. Да и потом — я не уверена… — Она запнулась. — Но, собственно, чем я рискую? В крайнем случае еще одну грубость услышу от вас. Все равно. Я не могу этого вам не сказать. Только не сейчас. Потом. Сейчас нам не дадут. Павло Макарович вот-вот вернется.

И правда, не успела Ивга Семеновна договорить, как Диденко вошел в кабинет.

— А что ж вы, Павло Макарович, гостя своего покинули? — с удивительной легкостью перешла она на другой, веселый тон.

— Садись, Грицько.

Павло наполнил рюмки. Достал еще из буфета третью — для Ивги Семеновны. Но она отказалась:

— Я уже две чарочки наливки выпила. Я и так пьяна.

— Это вы, Ивга Семеновна, не от наливки, — сказал Павло.

— Возможно, — прищурив глаза, вызывающе ответила она. — Очень возможно! — И снова сразу же перешла на обычный тон: — Ну, ужинайте. А я сейчас вам горячее принесу. — И вышла из комнаты.

— За что же мы выпьем? — поднял рюмку Павло.

— Лучше давай молча, — сказал Грицько.

— Нет, не годится, — возразил Павло. — Это пьяницы пьют так, молча. А для нас водка не самоцель. Только повод, чтобы, омыв душу от всей мути, искренне, по-дружески потолковать. За будущее выпьем. За счастливое будущее. Хоть должны помнить, что будет оно таким, каким сами его сделаем. Каждый — сам кузнец своего счастья.

Окрыленный успехом, Павло был сейчас в том приподнятом настроении, которое всегда проявлялось в нем необычайной легкостью в мыслях и многословием. Даже не закусив после первой рюмки, он снова заговорил:

— Скажи, Грицько, ты что, действительно думал… жениться на ней?

— Оставим это! — Но, помолчав немного, не вытерпел: — Ты-то почему так интересуешься?

— Человека, который думает, болеет за общенародное дело, не может не интересовать то, что в какой-либо степени касается этого общего дела. Каким образом касается? Очень просто. Это ты для себя самого — Грицько, и все. А для меня ты Грицько уже потом, а в первую очередь гражданин, сознательный украинец…

Многословно, порой срываясь на фальшивый пафос, Диденко стал говорить о тех необъятных перспективах, которые в связи с революцией открылись перед Украиной, а заодно и о трудностях, прежде всего из-за нехватки людей.

— Вот откуда у меня, Грицько, интерес к твоим, казалось бы, сугубо интимным делам. Прямо скажу: женившись на простой девушке, ты сразу же похоронил бы себя для общественной жизни. Жена, дети, заботы… Я понимаю, что не жениться тоже нельзя. Вот тут и пошевели мозгами. Тебе нужна жена не лишь бы какая-нибудь, а с образованием прежде всего. Женщина, которая незаметно даже для тебя самого постепенно поднимала бы тебя до своего культурного уровня. Сельская учительница, скажем. Да, да! Когда-то, быть может, это было бы с твоей стороны неправомерной претензией, но сейчас революция внесла и сюда, во взаимоотношения сословий, существенные коррективы. Нет, теперь это не проблема. Только захоти, сразу высватаю тебе такую невесту… С образованием никак не ниже гимназического. Пальчики оближешь. Но, конечно, это еще только полдела. С одним жениным умом далеко не уйдешь. Нужен и свой. Не помню, говорил ли я с тобой о кооперативных курсах?

В этот момент Ивга Семеновна принесла жаркое.

— Вот кстати. Садитесь, Ивга Семеновна. Нужна и ваша помощь. Я как раз сватаю Грицька.

— О, по такому случаю и я выпью. Даже вашей самогонки. — Села за стол. Прищурившись, взглянула на Грицька. — А за кого же?

— Пока что за кооперацию, — сказал Диденко. — Агитирую на курсы.

— Ну, и как же вы, Гриць?

— Не по мне это, — ответил Саранчук. — Не торговал селедками сроду и теперь не собираюсь.

Ивга Семеновна засмеялась.

— Ой, и чудак же вы! При чем же тут селедки? Ведь курсы не для потребительской кооперации, а для сельскохозяйственной.

— Вот именно! — подхватил Павло. — А это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Сельскохозяйственная кооперация…

Неизвестно, сколько бы говорил Павло на эту тему, но его перебил приход Левченко.

Грицько сразу же, как только тот переступил порог, узнал в этом плюгавеньком человечке с острым носом и длинными усами того самого, в серой бекеше и каракулевой шапке, который в коридоре городской думы нес всякую околесицу по поводу ареста Кузнецова. «Определенно он. Такую образину один раз достаточно увидеть, — подумал Грицько, — и не скоро забудешь. Того и гляди во сне приснится!» Уж одни глаза Левченко — небольшие, разного цвета и косые, которыми он мог при разговоре смотреть одновременно и на своего собеседника, и куда-то мимо, — производили неприятное впечатление. Казалось, что человек этот вечно настороже, все чего-то ждет. Вот и сейчас, здороваясь с Саранчуком (Диденко отрекомендовал ему Грицька как своего давнишнего товарища), он одним глазом смотрел на него, а другим косился на двери. Грицько и сам невольно взглянул туда же. «Тьфу, чтоб ты пропал!»