Роман тоже подсел к столу и закурил. Долго сидел задумавшись. Потом все же не выдержал, произнес вполголоса:

— У меня, Лука Остапович, вчера с Тесленко очень важный разговор был.

— А что ж ты до сих пор молчал? — нахмурился Шевчук.

— Не про то. Спрашивал, не надумал ли я в партию вступить.

— Давно пора.

Роман помолчал немного и вздохнул неожиданно.

— А я вот и сейчас не уверен — пора ли? Целую ночь думал про это. Вспомнил Тесленко — каждое слово его, каждое движение… И чувствую, что не мог бы я так… как он… Не выдержали бы нервы…

— А ты с Тесленко не равняйся, — не дал ему даже докончить фразу Лука Остапович. — Тесленко такую закалку прошел… Помню, в девятьсот пятом году… тогда он работал еще на нашем заводе, это уже после ссылки поступил в паровозное депо… — И, оборвав себя на полуслове, стал прислушиваться.

Действительно, от ворот по скрипучему снегу, слышно было, приближались шаги.

— Кузнецов, не иначе, его походка. Но почему один? Что это значит? — подумал вслух Шевчук и поднялся.

Вскочил и Роман, бросился к порогу и открыл дверь. В комнату вошел Кузнецов. Переступил порог и остановился. За ним из коридорчика ворвались клубы морозного воздуха. На столе язычок пламени каганца вздрогнул и затрепетал испуганно. По стенам заходили косматые тени.

— Что такое? — хрипло вскрикнул Шевчук, по одному выражению лица Кузнецова поняв, что случилась беда. — Да не молчи же!

Кузнецов резко повернул к нему лицо, суровое и как бы исхудавшее: щеки глубоко запали, резко выступили желваки. И еще молчал несколько секунд. И наконец разжал до боли стиснутые зубы. Сказал тихо, почти шепотом:

— Убили Петра! Закололи штыками!

Если бы сейчас, среди зимней ночи, с неба грянул гром, Роман не был бы так ошеломлен, как этой страшной вестью. Словно сквозь сон слышал плач и причитания матери. Возле него стоял Шевчук, закрыв ладонями лицо, и тоже плакал, трудно, как плачут мужчины, — беззвучно, только судорожно вздрагивали его плечи.

— Хватит, Лука, — сказал Кузнецов. — Слезами не вернешь!

Шевчук о чем-то спросил его тихо.

— А кто видел! Никто не видел, — ответил Кузнецов. — Лежит на снегу во дворе… От самых дверей кровь…

Сразу в представлении Романа возникла целина белого снега, покрывавшего двор, когда он выходил от Тесленко черным ходом. И вдруг у него даже дух захватило. Порывисто, с отчаянием проговорил:

— Я знаю… это они по моему следу…

Однако и Кузнецов и Шевчук даже не взглянули на него. Какое это имело теперь значение!

— Что-то надо делать, нельзя так оставить! — отозвался Шевчук.

— Там уже есть наши. И Оля там, — сказал Кузнецов, затянулся цигаркой в последний раз и кинул окурок под ноги. — Нужно Федору и Мирославе сообщить.

— Давай, Роман! Да, погоди! (Роман уже было взялся за дверную ручку.) Где же мы, Вася, соберемся?

— На машиностроительном. Туда и Иванову с патронного ближе, а по дороге Корецкого захватим с собой.

— Иди, Роман. Пусть на завод пробираются.

Роман уже открыл дверь, но вдруг вспомнил, подошел к печке, где лежала куча поленьев, и взял немецкий штык, которым женщины обычно кололи лучину на растопку, засунул за голенище и вышел из комнаты.

Ночь была тихая, беззвездная. Но от белого снега на земле, от белых, заметенных снегом заборов и стен домов, от белых деревьев вдоль тротуара не так уж и темно было на улице. Пристально вглядываясь, Роман быстро шел по тротуару. Где только можно было, сокращал путь, пробегая проходными дворами. И минут через десять был уже на Гоголевской. Оставалось перейти улицу, и в первом же квартале, во втором или третьем доме от угла, не помнил точно, жил Бондаренко. Роман, за всю дорогу не встретив ни души, уже смелее перешел улицу и вдруг заметил на тротуаре много следов ног.

«Неужели опоздал?» — подумал Роман с тревогой.

Теперь шел очень осторожно, не отрывая глаз от следов. Вот и дом этот — двухэтажный, с двумя крылечками. Роман уже миновал его, был в нескольких шагах от калитки, куда вели следы, как вдруг за забором что-то грохнуло и хриплым басом кто-то крикнул:

— Сказано — не выходить! И не выходи!

— А ты стукни прикладом по голове! — отозвался другой голос. — И чего их так долго нету?

«Двое». Роман только теперь вспомнил и вынул из-за голенища штык. Он еще ясно не понимал, что все это означает, и терялся в догадках: «Может, следят, чтобы из квартиры не вышел, ждут себе подмогу? Но чего б они вдвоем пришли, вдвоем бы не осмелились. Скорее всего выскочил Бондаренко из дому, погнались за ним, а эти стерегут, чтоб никто не вышел и не поднял шуму». И это предположение показалось таким вероятным, что даже отлегло немножко от сердца: «Может, и не догонят!»

— Ведут! — сказал один за забором.

Сердце Романа будто остановилось. Почувствовал, как на мгновение затуманилось в голове. А когда опомнился, слышно уже было — шаги во дворе приближались к калитке, доносились голоса гайдамаков. И такое отчаяние вдруг охватило Романа от ощущения своей беспомощности, что спазмы сдавили горло и трудно было сдерживать себя, чтоб не разрыдаться. Стиснув от ярости зубы, Роман сделал шаг к калитке, чутко прислушиваясь к тому, что происходит по ту сторону забора, во дворе. «Неужели и Бондаренко так… сразу?..» И только подумал об этом, как уже знал, что иного выхода сейчас нет для него, кроме одного-единственного: вместе с Бондаренко умереть! Штык точно сросся с кистью руки. Стоял наготове, ловя ухом каждый шорох. «Пускай смерть! Но одного-двух уложу!» Вот подошли вплотную к калитке и остановились. И вдруг женский голос нарушил напряженную тишину: