Шрифт:
Мирослава взяла журнал, лежавший на одеяле, и поднялась.
— Ты берешь? Я хотел еще раз на сон грядущий…
Мирослава поцеловала отца в голову.
— Нет, папа, ты усни.
Потом поцеловала мать и пошла из комнаты. Была уже у порога, как вдруг отец сказал:
— Славонька! Извини, задержу еще на минутку. Если уж берешь, прочитай мне хоть концовку. С того места, что начинается словами: «С той поры…»
Мирослава вошла в полосу света, раскрыла журнал, нашла нужное место. Но читать в полумраке было трудно. Приходилось каждое слово разбирать. Поэтому читала медленно. И казалось, что это потому, что девушка вдумывалась в каждое слово.
С той поры Любовь и Смерть, как сестры, Ходят неразлучно до сего дня, За Любовью Смерть с косою острой Тащится повсюду, точно сводня. Ходит, околдована сестрою, И везде — на свадьбе и на тризне — Неустанно, неуклонно строит Радости Любви и счастье Жизни.Поздно ночью мать проснулась и увидела в столовой полоску света на стене — из неприкрытой двери в комнату дочери. «Вот так зачиталась!» Мать встала с постели и вошла к дочери.
Мирослава лежала на кровати одетая, только без туфель. Видно, сон настиг ее внезапно.
Мать постояла минуту возле нее. Потом укрыла пледом, погасила лампу и вышла.
Проснулась Мирослава от какого-то резкого звука. Села на кровати и в первый момент никак не могла сообразить, где она и что с нею. И что это за звук был? Только когда в столовой начали бить часы, поняла: пружина звякнула, как всегда, перед боем. Сосчитала удары — пять часов. «Ой, целых три часа спала!» Она неслышно, в одних чулках подбежала к окну и выглянула во двор. Все окна на обоих этажах были еще темны, и только два окна в квартире Бондаренко ярко светились. Девушке от волнения стало трудно дышать. «Но почему же Мария Кирилловна не забежала? Ведь обещала!»
Быстро сунув ноги в туфли, она вышла в переднюю. Ощупью в темноте нашла какое-то пальто, накинула на плечи и с непокрытой головой кинулась к выходу. Но не успела она открыть дверь, как дорогу ей преградили двое в серых шинелях с винтовками в руках.
— Куда? Назад! — хрипло гаркнул один.
Мирослава от неожиданности отшатнулась и захлопнула дверь. Быстро прошла в столовую. Тут уже мать, услышав ее шаги, зажигала лампу. Мирослава подошла к матери.
— Мама! Ты только не волнуйся. Гайдамаки.
— Где? — обмерла мать.
— На крыльце, у входа. И у Бондаренков, наверное, тоже.
— Ой, беда! — ахнула мать.
— Не волнуйся. Осторожно разбуди отца.
А сама вошла к себе, остановилась посреди комнаты и спросила сама себя: «Что я должна сделать прежде всего?» Сразу вспомнила, как жандармы, так же вот ночью, не раз приходили за братом. Однажды он даже сунул ей под подушку какую-то книгу. Решила: нужно прятать. Но стала думать, что спрятать, и не могла вспомнить — попросту прятать было нечего. Не то время! Борьба — в открытую.
И в этот миг снаружи с грохотом открыли дверь — забыла закрыть на задвижку, — затопали сапогами в передней. Ввалились в столовую.
Мирослава тоже вышла туда.
Пятеро было их, гайдамаков. Офицер, в сивой смушковой шапке с зеленым донышком, стоял у окна с наганом в руке, а рядовые рассыпались по комнате — заняли с винтовками наготове все выходы. Один, верзила с серым, землистым лицом и белесыми, точно бельма, глазами, чуть не уперся в грудь Мирославе штыком.
Но не лицо гайдамака привлекло внимание девушки в эту минуту — лица она уже перевидала всякие, — а штык. Так близко, возле своей груди, она видела штык впервые. Но, как ни удивительно, страха в себе она не чувствовала. Никакого страха! Смотрела спокойно на штык: четырехгранный, на конце срезанный на конус, но не по всем граням, а только по двум. Почему?
— Вы Мирослава Супрун? — спросил офицер.
— Я Мирослава Супрун, — ответила спокойным голосом.
— Где скрывается сейчас Гармаш? Знаете такого?
— Гармаш? — У нее перехватило дыхание. И вдруг, как молния, прорезала радостная мысль: «Жив! Ну конечно! Раз ищут, значит, жив…»
— Я спрашиваю вас, где скрывается…
Не дала кончить.
— Не знаю! — едва сдерживая в себе радость, ответила девушка и добавила немного погодя: — Но если б даже и знала, неужели вы думаете, что сказала бы вам?
Нагнув голову и исподлобья глядя на нее, офицер усмехнулся одними губами. Потом к гайдамакам:
— А ну, хлопцы, давайте!
Опыт у «хлопцев», как видно, был немалый. Опережая друг друга, кинулись по комнатам. Заскрипели дверцы шкафов, загремели ящики столов. Всюду шарили. Даже и там, где не то что человеку, а мыши не удалось бы спрятаться, но где могло быть нечто интересное с точки зрения его рыночной стоимости.
Когда обыск закончили, офицер сказал Мирославе:
— Ну, одевайтесь!