— Здравствуйте, Федор Иванович!

— Здравствуй, Мирослава! — Ответил Бондаренко из-под самого забора, совсем неподалеку от Романа.

— Не разговаривать! — заорал гайдамак. — Ведите, хлопцы!

Роман едва успел отскочить в сторону от калитки (к крыльцу уже не было времени отбежать) и притаился за толстым осокорем.

Первыми вышли со двора два гайдамака и остановились на тротуаре, наставив штыки на калитку. И вот прямо на них вышел Бондаренко, потом Мирослава. Вслед за ними протопало пять гайдамаков, четверо из них также с винтовками, взятыми на изготовку, а пятый, видно, офицер, без винтовки, с револьвером в руке.

— По мостовой ведите! — скомандовал офицер и, когда конвой с арестованными уже двинулся посреди улицы, сам пошел рядом, по тротуару.

Роман подождал, пока не отошли шагов на пятнадцать, потом осторожно, с зажатым в руке штыком, последовал за ними.

Как долго тянулся этот мучительный поход, а ведь шли обычным шагом! Наконец вступили на главную — Николаевскую — улицу, повернули влево, к центру. Но не прошли и квартала, как внезапно остановились: навстречу конный разъезд. Обменялись паролями. Подъехав к конвою, один из конников посветил электрическим фонариком. Луч света выхватил из тьмы в кругу гайдамаков фигуры Бондаренко в его неизменном коротком кожушке и ушанке и Мирославы Супрун в белом платке.

— Куда ведете? — спросил конник.

— В штаб. В эшелон.

— И охота вам! Шлепнули б на месте.

— Приказ доставить обязательно живыми. Лично к атаману.

— Мы теперь все атаманы! А ну, расступись! — прохрипел другой конник и едва не наехал конем на передних конвоиров.

— Не дури! — крикнул начальник конвоя. — Приказ есть приказ. Атаман и без тебя придумает, что с ними делать. Проезжай!

Фонарик погас. Разъезд и конвой с арестованными разминулись. Роман во время разговора стоял невдалеке за афишной тумбой. Разъезд приближался теперь к нему.

— Атаман придумает, — отозвался тот же хриплый голос. — Придумает, да и выпустит. Как вчера, того петроградца.

— Ну, вряд ли. А вчера… ну что ему оставалось делать, когда уже и чехлы с пушек поснимали? Что от нашего эшелона осталось бы? Мокрое место…

Замолчали. Как раз проезжали мимо афишной тумбы. И вдруг донесся высокий тенорок:

— И ты скажи! Такое случилось — а мы в казарме, как на хуторе, ни сном, ни духом… храпим себе.

— Благодари бога, что разъезд как раз к казарме подъехал. А то… не одного из нас черти бы сейчас на сковородке поджаривали.

— Ты думаешь?

— Факт. Не зря же они казарму хотели захватить. Уже и часовых поснимали.

— Ох, и гады ж! Да еще их миловать? Ей-ей, вернусь!

Роман видел, как один из них бросил коня в сторону — снег фонтаном брызнул из-под копыт.

— Оставь! Ну их!.. — попробовал удержать его другой.

Но гайдамак уже развернул коня и галопом мчался обратно.

За эти несколько секунд, пока гайдамак не поравнялся с афишной тумбой, Роман только и успел подумать, что должен во что бы то ни стало не пустить его. «Коня за повод!..» А что будет дальше, Роману уже некогда было думать: гайдамак находился в двух шагах от него. В два прыжка Роман со штыком в руке очутился на середине улицы, прямо под грудью коня. Однако за повод схватить не успел — конь шарахнулся в сторону, гайдамак вывалился из седла, но зацепился ногой за стремя. Конь пробежал несколько шагов и остановился, заржал. Потом стало тихо. Может, падая, гайдамак ударился головой о мостовую, может, конь копытом угодил. Но только не слышно было, чтоб шевелился. Это, собственно, и спасло Романа, а может, и не только его, может, и арестованных. Но надолго ли? Ведь каждую минуту потерявший сознание мог очнуться… Роман уже кинулся к нему — приколоть, но услышал топот копыт позади себя, и единственное, что оставалось ему (если бы вздумал бежать, заметили б), — упасть в сугроб и притаиться.

Их было двое. Один сказал:

— Как это его угораздило?

— Меньше бы самогонки хлестал! — ответил другой. — Живой ли?

Слышно было, как один спрыгнул с коня.

— Дышит. Но что с ним делать, пока опомнится?

Роман не стал дольше ждать. Ползком он добрался по тротуару до первых ворот. Через двор пробежал до забора и перелез в другой двор. Оттуда вышел на улицу, добежал до первого переулка и свернул за угол. Помня все время о следах на снегу, Роман петлял по переулкам, пока не выбился из сил. Только тогда остановился, огляделся и увидел, что заблудился. Как ни присматривался он к домам, заваленным снегом по самые окна, они все казались ему незнакомыми. Осветить спичкой табличку с номером и названием улицы не рисковал. Да и заметены снегом таблички — разве разберешь! Хоть стучи в окно да спрашивай! И такая тишина в городе, словно вымерло все. Только издалека, со станции, слышны были гудки маневрового паровоза. Собственно говоря, он знал, куда идти: если вокзал там, то ему на завод — в противоположную сторону. Но где именно он сейчас, далеко ли от Николаевской улицы, которую нужно ему пересечь?

И вдруг почти над самой его головой пробили часы на думской башне. Роман даже вздрогнул от неожиданности и удивления. Да ведь это Херсонская улица! Вон гостиница «Бристоль», через улицу на углу невидимая в темноте дума. До Николаевской улицы всего шагов полсотни.

Осторожно он подошел к углу и прислушался. Убедившись, что близко никого нет, перебежал улицу и сразу же, в первом квартале, увидел группу женщин, которые жались под стеной хлебной лавки. Он подошел и спросил, не проезжали ли тут гайдамаки.

— А будь они трижды прокляты! — сказала одна из женщин. — Натворили уже! Такого человека убить!

— Да еще как убить! — добавила другая. — Одиннадцать ран штыковых!

— Тесленко убили! — объяснила Вера Пасечник, соседка Романа. Потом спросила — может, он Олю ищет, так она во дворе.

— Нет ее там, — сказала какая-то женщина. — Я же только что оттуда. Пошла с Фросей за санями, чтоб тело отвезти домой.

Роман не колебался ни минуты. Конечно, нужно как можно быстрее на завод, ведь ждут там, даже не знают об аресте Бондаренко и Супрун. Но он не мог, не в силах был пройти мимо.